Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Юбер вновь принялся мерить шагами столичные тротуары. Дома в дальнем конце улицы Дёз-Эк были снесены, и никто из лавочников по соседству не помнил мадам Фукар. Он обратился к справочнику: имя акушерки там тоже уже не значилось. Почти смирившись с неудачей, он брел по улицам, высматривая подходящие вывески, решив заглянуть ко всем местным повитухам, и этот способ оправдал себя: ему посчастливилось наткнуться на старуху, которая воскликнула: «Как же мне не знать мадам Фукар! Такая достойная дама, но на ее долю выпало столько несчастий! Она живет на улице Сенсье, на другом конце Парижа».

Юбер кинулся туда. Наученный горьким опытом, он намеревался действовать дипломатично. Но приземистая и тучная мадам Фукар не стала дожидаться, когда он начнет задавать заготовленные вопросы. Едва он назвал имя ребенка и дату передачи в приют, как она в порыве негодования выложила всю историю. О, так малышка жива! Ну так она может гордиться тем, что ее мамаша – известная шельма! Да, мадам Сидония[60], как ее называют с тех пор, как она овдовела, родом из хорошей семьи, брат ее был министром, что, по слухам, не мешало его сестрице заниматься самыми гнусными делами! И мадам Фукар объяснила, что познакомилась с ней еще в ту пору, когда эта мерзавка торговала фруктами и прованским маслом на улице Сент-Оноре, – они с муженьком перебрались из Плассана в Париж, чтобы попытать счастья в столице. Муж ее приказал долго жить, а через пятнадцать месяцев Сидония родила дочь, – уж не знаю, кто на нее польстился, была она сухая и категоричная, как счет от лавочника, непреклонная, как опротестованный вексель, равнодушная и жестокая, как судебный исполнитель. Ошибку еще можно простить, неблагодарность – никогда! Ведь она, мадам Фукар, кормила эту дамочку, когда та, профукав все деньги от продажи лавки, оправлялась после родов; более того, чтобы избавить ее от младенца, мадам Фукар лично отнесла его куда следует! И в награду за это, когда она, в свою очередь, попала в затруднительное положение, ей не удалось получить от этой мерзавки ни месячного пенсиона, ни даже пятнадцати франков взаймы. Ныне мадам Сидонии принадлежит домик на улице Фобур-Пуассоньер: наверху три жилые комнаты, а внизу магазинчик, где она якобы торгует кружевами, а на самом деле всякой дребеденью. Ах, да-да! Лучше уж быть круглой сиротой, чем иметь такую мать!

Час спустя Юбер уже прохаживался по этой улице. В лавке, описанной акушеркой, он увидел мадам Сидонию: худая, бледная, малопривлекательная дама неопределенного возраста, одетая в поношенное черное платье, все в пятнах сомнительного происхождения. Похоже, воспоминание о некогда случайно прижитой дочери отнюдь не согревало сердце этой торговки. Юбер потихоньку навел справки, но то, что ему удалось разузнать, не поведал никому, даже жене. Однако, все еще пребывая в сомнениях, он вернулся на улицу Фобур-Пуассоньер, чтобы вновь пройти мимо этого таинственного заведения. Может, ему следует представиться и получить согласие на удочерение? Он, как честный человек, должен сам решить, имеет ли право вот так, навсегда, разорвать чужие родственные узы. Все взвесив, он резко развернулся и пошел прочь, а тем же вечером отправился в Бомон.

Юбертина как раз узнала от господина Грандсира, что акт о неофициальном опекунстве уже подписан. Анжелика бросилась в объятия Юбера с немым вопросом, и по ее умоляющему взгляду он понял, что от девочки не укрылась истинная причина его поездки. Поэтому он просто сказал ей:

– Дитя мое, твоя мать умерла.

Анжелика, плача, страстно обняла Юберов. Больше они к этой теме не возвращались. Она стала их дочерью.

III

В тот год в понедельник на Троицу Юберы с Анжеликой отправились на загородную прогулку к развалинам замка Откёр, который возвышался над рекой, в двух лье от Бомона, ниже по течению Линьоль. Когда назавтра старинные часы в мастерской пробили семь, девочка все еще спала после проведенного на свежем воздухе дня, наполненного беготней и смехом. Юбертине пришлось подняться и постучать в дверь:

– Вставай, довольно лениться! Мы уже позавтракали.

Анжелика быстро оделась и спустилась в кухню, чтобы поесть в одиночестве. В мастерскую, где Юбер с женой только начали работу, она вошла со словами:

– Ой, я проспала! А ведь эту ризу мы обещали доделать к воскресенью!

Мастерская, окна которой выходили в сад, представляла собой просторное помещение, почти полностью сохранившееся в первозданном виде. Потолок был разделен балками на три пролета и укреплен поперечными брусьями, даже не выкрашенными клеевой краской, насквозь прокопченными, изъеденными жуками-древоточцами; на перекрытиях, в тех местах, где отвалилась штукатурка, обнажилась дранка. На одном из каменных выступов, поддерживавших балки, виднелись цифры 1463, вероятно, дата постройки. Камин, сложенный из камня, со временем обветшавший, с вытянутыми стойками, консолями, вытяжным колпаком с лепным оголовком, сохранил свое простое изящество; на фризе еще можно было различить, словно подтаявший от времени, грубоватый скульптурный рельеф, изображавший святую Клару[61], покровительницу вышивальщиц. Но камином давно не пользовались, и очаг превратили в открытый шкаф, вставив внутрь дощатые полки, куда стопками складывали рисунки; комнату теперь обогревала печь – большой чугунный колокол с трубой, которая загибалась под потолком, едва не протыкая навершие камина. Покосившиеся двери сохранились со времен Людовика XIV. Планки старого паркета догнивали среди более свежих вставок, которыми постепенно замещали изношенные фрагменты. Желтая краска на стенах продержалась почти сто лет, сверху она выцвела, а снизу стены покрылись царапинами и налетом плесени. Каждый год Юберы задумчиво рассуждали, что пора перекрасить стены, но не решались приступить к ремонту, опасаясь любых перемен.

Юбертина, сидя перед станком, на котором была натянута ткань ризы, подняла голову и сказала:

– Знаешь, если мы успеем сдать заказ в воскресенье, обещаю, что принесу тебе корзину анютиных глазок для твоего садика.

– Правда?.. – радостно воскликнула Анжелика. – Ну тогда я сразу же начну! Но где же мой напальчник? Стоит замешкаться, и инструменты просто разбегаются.

Отыскав старинный наперсток слоновой кости, она устроилась за станком по другую сторону от Юбертины, лицом к окну.

С середины восемнадцатого века в обстановке мастерской ничего не изменилось. Менялись моды, развивалось искусство вышивания, но деревянный брус, на который опирался вышивальный станок, оставался на том же месте: прикрепленная к стене деревянная рама с подвижными опорами. По углам комнаты стояли старинные инструменты: мотовило с шестерней и витейкой, на которую наматывали золотую нить с катушек, не