Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

бы мне на долю выпала жизнь еще горше этой, и то я бы не возроптала». Так что Анжелика, которая прежде с трудом подавляла гнев, когда ее заставляли скрести кухню, теперь, когда случался у нее подобный порыв, сама бралась за черную работу.

И все же больше, чем Екатерина, больше, чем Елизавета, больше, чем все святые мученицы, ей была дорога маленькая великомученица Агнесса. Сердце Анжелики затрепетало, когда она прочла в Легенде историю юной девы, укрытой волосами, у ног которой она провела ночь под порталом собора. Какое пламя чистой любви! Как она отвергла сына римского префекта, который домогался ее, когда она возвращалась от наставника! «Отыди от меня! Семя греха, источник блуда, пастырь смерти, ибо я уже обручена с другим возлюбленным!» Как она славила своего небесного жениха! «Люблю Того, чья Матерь – Дева, а Отец Его жены не знал. Солнце и Луна дивятся Его красоте; по Его повелению мертвые воскресают». И когда наместник Аспасий «велел вонзить ей в горло меч», она вознеслась на небо, чтобы соединиться с «белым и румяным своим женихом». Вот уже несколько месяцев, особенно в трудные времена, когда в висках стучала жаркая кровь, Анжелика взывала к святой Агнессе, молила ее о помощи; и ей тотчас становилось легче. Она постоянно ощущала ее незримое присутствие, часто приходила в отчаяние, совершив дурной поступок или даже только помыслив о том, что великомученица не одобрила бы. Однажды вечером, когда девочка целовала свои руки, что до сих пор иногда с удовольствием проделывала, она вдруг мучительно покраснела, в смущении оглянулась и, хотя рядом никого не было, поняла, что святая видит ее. Агнесса стала хранительницей ее тела.

В свои пятнадцать лет Анжелика превратилась в очаровательную девушку. Конечно, ни замкнутый образ жизни, ни постоянный труд, ни ажурная тень собора, ни легенды о прекрасных святых девах не превратили ее в ангела во плоти, в образец безупречного поведения. В ней всегда кипели страсти, недостатки неожиданно открывались в тех уголках души, где по недосмотру успевали затаиться. Однако Анжелике бывало стыдно за вспышки гнева, ведь ей хотелось вести себя безупречно! Она была такой человечной, живой, такой неискушенной и чистосердечной! Возвращаясь после долгой прогулки, которую супруги Юбер предпринимали дважды в год, на Троицу и в день Успения Богородицы, она выкопала небольшой куст шиповника и высадила его в садике у дома. Она обрезала его и поливала; куст прижился, разросся, покрылся крупными цветами с дивным запахом; Анжелика наблюдала за шиповником с присущим ей страстным интересом, она не хотела прививать к нему розу, однако надеялась увидеть, что на кусте чудесным образом распустятся настоящие розовые бутоны. Она танцевала вокруг куста, с восторгом повторяя: «Это я! Это я!» И если кто-то подшучивал над ее придорожным дичком, она, чуть побледнев, сама смеялась над этим, сдерживая слезы. Ее фиалковые глаза нежно светились, приоткрытые губы открывали ослепительно-белые зубки, пушистые золотые волосы сияющим нимбом обрамляли чуть вытянутый овал лица. Она подросла, но не казалась хрупкой, шея и плечи сохраняли все то же горделивое изящество, у нее была округлая грудь и гибкая талия; веселая, здоровая, девушка обладала редкой красотой, невинная телом и целомудренная душой, она пленяла своим очарованием. С каждым днем Юберы все больше привязывались к ней. Супруги не раз подумывали о том, чтобы удочерить девочку. Но оба молчали, опасаясь воскресить боль давней утраты. И правда, в то утро, когда муж решился предложить это, Юбертина упала в кресло в спальне и разрыдалась. Разве удочерить ребенка не означает признать, что им уже не суждено родить своего? Но в их возрасте на это рассчитывать не приходилось, и в итоге она согласилась, обрадованная мыслью, что Анжелика станет их дочерью. Когда они заговорили с ней об этом, та, расплакавшись, бросилась им на шею. Само собой разумеется, она будет жить с ними, в этом помолодевшем доме, наполненном ее юностью и смехом. Но с первых же шагов возникло препятствие. Юберы обратились к мировому судье господину Грандсиру, который объяснил им принципиальную невозможность усыновления, поскольку по закону усыновляемый должен достигнуть совершеннолетия. Затем, видя, как огорчены супруги, он предложил процедуру неофициальной опеки: любой человек старше пятидесяти лет может на законном основании взять под опеку несовершеннолетнего, не достигшего пятнадцати лет, став его неофициальным опекуном. По возрасту все подходило, Юберы с радостью согласились; и даже было решено, что позднее они смогут удочерить свою воспитанницу, сделав ее по завещанию своей наследницей, так как по закону это было не запрещено. По поручению Юбера и с согласия его супруги господин Грандсир занялся оформлением опекунства, а затем связался с главой Попечительского совета, чье согласие было необходимо, так как тот считался опекуном всех детей, вверенных совету. Было проведено расследование, и наконец документы передали в Париж назначенному мировому судье. Оставалось только дождаться письменного заключения, подтверждавшего акт неофициального опекунства. Но тут Юберов одолели запоздалые сомнения.

Быть может, прежде чем таким способом удочерить Анжелику, стоит приложить усилия, чтобы отыскать ее семью? Если ее мать жива, разве они имеют право распоряжаться девочкой, не зная наверняка, что та от нее отказалась? А кроме того, в глубине души они опасались, что Анжелика, чье поведение в прошлом не раз их тревожило, возможно, дитя порока; это соображение вновь пробудило их беспокойство. Теперь они так переживали по этому поводу, что лишились сна.

И совершенно неожиданно Юбер предпринял путешествие в Париж. По сравнению с его обычным спокойным течением жизни это было равносильно стихийному бедствию. Он солгал Анжелике, что при оформлении опекунства необходимо его личное присутствие. Он надеялся, что ему хватит одного дня, чтобы все разузнать. Но в Париже на каждом шагу возникали все новые препятствия. Прошла целая неделя, Юбера гоняли из одной канцелярии в другую, он бродил по парижским улицам, расстроенный до слез. Прежде всего, в Опекунском совете его приняли крайне нелюбезно. По административному регламенту детям могли предоставить сведения об их происхождении лишь по достижении ими совершеннолетия. Каждое утро три дня подряд Юбер уходил из очередного учреждения несолоно хлебавши. Он упорствовал, объяснялся в четырех разных кабинетах, утверждая, что является неофициальным опекуном, в итоге заместитель начальника канцелярии, высокий сухощавый мужчина, соизволил сообщить ему, что в деле никаких документов нет и в помине. Имелась лишь запись, что акушерка, которая принесла новорожденную Анжелику-Мари, не сообщила имени матери. В отчаянии Юбер собирался было отправиться в Бомон, когда новое соображение заставило его вернуться в очередной раз, чтобы попросить выдать ему выписку из метрики, где должно значиться имя акушерки.