Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

касаясь ее; ручная прялка; особый, скручивающий нити шкив, прикрепленный к стене; пяльцы всех размеров с натянутой на них канвой, по которой вышивали крючком. На доске был разложен старинный набор пробойников для блесток; здесь же стоял чудом уцелевший медный широкий канделябр, служивший вышивальщикам в прежние времена. В ременные петли решетчатой стойки для инструментов были продеты пробойники, киянки, молотки, ножи для резки пергамента и самшитовые лопаточки для выравнивания шедших в работу нитей. Под столом из липового дерева, где раскраивали ткань, стояло большое мотовило с двумя вращающимися ивовыми шпульками и надетым на них мотком красной шерсти. Возле ларя, как связки бус, висели катушки ярких разноцветных шелковых ниток, нанизанные на шнурок. На полу стояла корзина с пустыми шпульками, а рядом валялся скатившийся со стула клубок.

– Ах, какая прекрасная, прекрасная погода! – весело твердила Анжелика. – В такой день особенно радостно жить!

И прежде чем склониться над работой, она на мгновение перевела взор на окно, распахнутое в сияющее майское утро. С крыши собора струился солнечный свет, из епископского сада доносился свежий запах сирени. Анжелика улыбалась, ослепленная светом, упоенная весенним воздухом. Затем, встряхнувшись, будто очнулась от сна, сказала:

– Отец, у меня не осталось золотых ниток.

Юбер, который заканчивал накалывать рисунок на ткань для ризы священника, порылся в сундуке, достал сверток, распечатал его, зачистил от позолоты кончики шелковой нити и наконец подал Анжелике моток, обернутый в пергамент.

– Теперь все? – спросил он.

– Да-да.

Она взглянула и убедилась, что все наготове: золотые нитки разных оттенков – красноватые, бледно-зеленые, серо-голубые; разноцветные катушки шелка; блестки, в шляпе, служившей шкатулкой, целая россыпь моточков и клубков канители; длинные тонкие иглы, стальные щипчики, наперстки, ножницы, ком воска. Все это было разложено прямо на станке – на натянутой ткани, прикрытой плотной серой бумагой. Анжелика вдела в иголку золотую нить. Но нить порвалась на первом же стежке, и пришлось снова ее распутывать, осыпавшуюся при этом позолоту она стряхнула в картонную коробочку для отходов, которая тоже стояла на станке.

– Ну наконец-то! – сказала она, втыкая иглу в ткань.

Все стихло. Юбер начал налаживать свой станок. Он поставил один валик на навой, а другой на козлы друг против друга, так чтобы плотно натянуть темно-красный шелк, к которому Юбертина только что прикрепила кулиски. Потом он вставил планки в пазы валиков и закрепил четырьмя клинышками. Затем, подкручивая то справа, то слева, понемногу отступая, закончил натягивать ткань. Было слышно, как он постукивает кончиками пальцев по шелку, словно выбивая барабанную дробь.

Анжелика стала прекрасной вышивальщицей, супруги Юбер поражались ее мастерству и вкусу. Она не только освоила все их приемы, но привнесла в них страсть, оживлявшую вышитые цветы и возвышавшую религиозные символы. Под ее руками вспыхивали шелк и золото, мистический полет фантазии преображал самый простой орнамент, она полностью отдавалась работе, вкладывая в свой труд пылкое воображение и живую веру в мир незримого. Некоторые из ее вышивок так поразили бомонскую епархию, что священник, увлекавшийся археологией, и другой – художник-любитель, явились в дом Юберов, чтобы высказать Анжелике свое восхищение; вышитых ею дев-мучениц они сравнивали с наивными изображениями первых веков христианства. В этих вышивках была та же искренность, то же ощущение вышнего мира. От Рождества до Рождества она, засиживаясь по вечерам при свете лампы, нередко исправляла образцы, отклонялась от канонов и, отдаваясь на волю воображения, творила на кончике иглы. Поэтому Юберы, твердившие, что хороший вышивальщик должен постичь науку рисования, позволяли Анжелике самой принимать решение. Презрев старшинство, они скромно заняли место подмастерьев, взяв на себя черновую работу и поручив ей всю дорогостоящую вышивку.

Сколько сверкающих святых чудес проходило через руки Анжелики от Рождества до Рождества! Сплошь шелк, атлас, бархат, полотна, шитые золотом и серебром. Она вышивала ризы, мантии, казулы, манипулы, далматики, митры, столы, платы для потиров и кивориев. Но главное, снова и снова повторялись заказы на ризы пяти цветов: белые для исповедников и целомудренных дев, красные для апостольских праздников и поминовения великомучеников, черные – для отпевания покойников и постных дней, фиолетовые – для поминовения младенцев, зеленые – в честь церковных праздников. И всюду обильно использовалось золото, которое могло заменить и белый, и красный, и зеленый. В центре креста всегда помещались одни и те же символы: фигуры Иисуса и Девы Марии, треугольник, окруженный лучами, агнец, пеликан, голубь, потир, дароносица, кровоточащее и обвитое терниями сердце; по вороту и рукавам пускались орнаменты или цветочные гирлянды, украшения в старинном стиле, всевозможные крупные цветы: анемоны, тюльпаны, пионы, цветы гранатового дерева, гортензии. Что ни год, Анжелика вновь вышивала символические колосья и виноград – серебром на черном, золотом на красном. На самых роскошных ризах она помещала целые картины, лики святых, а на спине – сюжеты, связанные с Благовещением, Рождеством Христовым, Голгофой. Иногда сюжеты вышивались прямо на ткани, иногда к золотой парче или бархату она добавляла шелковую или атласную тесьму. Вновь и вновь под ее тонкими пальцами расцветало роскошное благолепие.

Нынче в работе была риза белого атласа с крестом в виде снопа золотых лилий, переплетенных с яркими розами из переливчатого шелка. В центре, в венке из мелких роз матового золота, сияла богато украшенная контрактура[62] Девы Марии, шитая красным и зеленым золотом. Целый час, пока Анжелика отделывала листья маленьких золотых роз, все хранили молчание. Но игла снова сломалась, и она, как опытная работница, нащупала под ткацким станком другую. Затем, подняв голову, она глубоко вздохнула, словно вобрав все ароматы пришедшей весны.

– Ах, – пробормотала она, – вчера был прекрасный день! Солнце – это дивно!

Юбертина, которая вощила нить, кивнула:

– А я совершенно разбита, руки как не мои. Мне ведь не шестнадцать, да и выходим мы из дому так редко!

Но она тут же вернулась к работе. Она готовила лилии, пришивая пергаментные заготовки по намеченному контуру, чтобы цветы получились более выпуклыми.

– И потом, весной от этих первых солнечных лучей вечно болит голова, – добавил Юбер, который собирался накалывать рисунок на натянутый шелк.

Анжелика по-прежнему рассеянно проводила взглядом солнечный луч, скользнувший вдоль аркбутана собора.

– Нет-нет, я чувствую себя посвежевшей и отдохнувшей после нашей прогулки, – мягко заметила она.

Закончив с золотистыми листиками и держа наготове иголки с вдетыми шелковыми нитями по числу выбранных оттенков, она принялась за одну из крупных роз, вышивая тамбурным швом контуры лепестков. И, несмотря на всю тонкость этой работы, воспоминания о вчерашней прогулке, вдруг ожившие в тишине, теперь полились из ее уст так безудержно, будто она просто не могла остановиться.