Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

они работали, со всеми его приспособлениями и планками, отполированными за века, и атлас ризы, и каннетильи, и пайетки, и катушки с шелком, и моточки золотых ниток. И в этом теплом весеннем сиянии Анжелика посмотрела на только что законченную большую лилию, символ Девы Марии, а затем с искренней радостью ответила:

– Так ведь я и говорю об Иисусе!

IV

Несмотря на присущую ей живость и веселый задор, Анжелика любила одиночество; и, оставаясь одна в своей комнате утром и вечером, она действительно отдыхала душой, уходя от повседневности и укрываясь в мире своих грез. Иногда, в течение дня, когда ей удавалось улучить минутку, она с радостью заглядывала к себе, будто обретая полную свободу.

Просторная комната занимала половину пространства под крышей, рядом находился чердак. Стены, балки, даже открытые стропила здесь были полностью побелены, и в этой белой пустоте старинная дубовая мебель казалась особенно темной. Когда внизу, в гостиной и спальне, обновляли обстановку, то наверх снесли мебель всех эпох: сундук времен Ренессанса, стол и стулья в стиле Людовика XIII, огромную кровать эпохи Людовика XIV и изящный шкаф в стиле Людовика XV. Среди этих почтенных старинных вещей выделялись лишь белая фаянсовая печь и маленький туалетный столик, покрытый вощеным ситцем. Огромная кровать ввиду почтенного возраста выглядела особенно внушительно, она была задрапирована розовой персидской тканью с пучками вереска, настолько выцветшей, что рисунок почти стерся.

Но больше всего Анжелика любила балкон. Из двух французских окон одно, левое, ныне было заколочено обычными гвоздями; а балкон, который когда-то тянулся во всю ширину комнаты, теперь остался лишь перед правым окном. Поскольку балки под ним были все еще прочными, на место старых, прогнивших досок положили паркет и прикрутили железные перила. Получился очаровательный уголок, своеобразная ниша под коньком крыши, зашитым досками в начале девятнадцатого века. Перегнувшись через перила, можно было увидеть весь довольно обветшавший садовый фасад дома: основание, сложенное из плоских камней, фахверковые стены с выступающей кирпичной кладкой и высокие окна, заметно уменьшившиеся после переделок. Внизу дверь кухни защищал цинковый навес. А на самом верху крайние стропила, выдвинутые, как и конек крыши, на метр вперед, опирались на массивные консоли, которые поддерживал карниз первого этажа. В результате балкон оказался окружен лесом балок и старой деревянной обшивкой, заросшей мхом и матиолой.

С тех пор как Анжелике отвели эту комнату, она много часов проводила на балконе, облокотившись на перила. Внизу простирался сад, где темнел вечнозеленый высокий самшит; у собора в одном углу несколько тощих кустов сирени окружали старую гранитную скамью; в другом – в стене, почти полностью затянутой плющом, была незаметная дверца, ведущая на пустырь, именуемый садом Марии, огромный участок земли, ныне оставленный невозделанным, некогда там был монастырский фруктовый сад. Через пустырь протекал бурный ручей Шеврот, женщинам из соседних домов разрешалось стирать там белье, а среди развалин старой мельницы нашли приют семьи бедняков; на самом пустыре никто не жил, оттуда через переулок Гердаш, пролегавший между высокими стенами епископского дворца и особняком графов Вуанкур, можно было попасть на улицу Маглуар. Летом пышные кроны столетних вязов заслоняли узкий горизонт, который с юга замыкался громадой собора. Огражденный со всех сторон сад Марии дремал в тиши своего запустения, заросший сорной травой, которую посеял ветер, и редкими тополями и ивами. Лишь певучее журчание ручья, сбегавшего по камушкам к реке, откликалось несмолкаемой хрустально-чистой музыкой.

Анжелике никогда не надоедало смотреть на этот затерянный уголок. И все же целых семь лет каждое утро она видела там то же, что и вчера. Деревья особняка Вуанкуров, выходившего фасадом на Главную улицу, росли так густо, что только зимой она могла разглядеть, как там прогуливается ее сверстница Клер, дочь графа. В епископском саду, где кроны деревьев образовывали плотную завесу, она тщетно высматривала сутану епископа; а старая калитка, что вела в обнесенный стеной сад, должно быть, давно была заколочена, потому что Анжелика никогда не видела ее приоткрытой, даже садовник не пользовался ею. Зато на пустыре женщины часто стирали белье, а ребятишки в лохмотьях валялись на траве.

Весна в этом году была необычайно мягкой. Анжелике исполнилось шестнадцать лет. Прежде только ее глазам была ведома радость наблюдать, как зеленеет под апрельским солнцем сад Марии. Нежность распускающихся листьев, прозрачность теплых вечеров, благоухающее обновление земли – все это обычно лишь забавляло ее. Но в этом году, с первой раскрывшейся почкой, ее сердце вдруг забилось. При виде растущих трав, с каждым порывом ветра, доносившего крепнущий запах зелени, в ней нарастало беспокойство. Внезапная беспричинная тоска теснила грудь. Однажды вечером она, расплакавшись, бросилась в объятия Юбертины, хотя у нее не было никаких причин для печали, – напротив, она была очень счастлива. Ночами ей снились восхитительные сны, она видела проплывающие мимо тени, почти теряла сознание от восторга, о котором не смела вспоминать при пробуждении, смущенная этим счастьем, подаренным ангелами. Иногда она просыпалась, вздрагивая, прижимая стиснутые руки к груди; вскакивала со своей громадной кровати и, прыгая босиком по плиточному полу, задыхаясь, бежала открывать окно. Она долго стояла, дрожа, не понимая, что с ней, пока ее не успокаивал поток свежего воздуха. Она постоянно испытывала изумление, не узнавая себя, с удивлением чувствуя, будто она переполнена радостью и страданием, о которых прежде не подозревала, переполнена волшебным созреванием женщины.

О, неужто невидимая сирень и ракитник и в самом деле источают такой нежный аромат, от которого неизменно рдеют румянцем щеки? Никогда прежде она не замечала теплоты запахов, чье живое дыхание коснулось ее теперь. А как в прежние годы она могла не обращать внимания на высокую цветущую павловнию, огромным лиловым букетом раскинувшуюся между двумя вязами в саду Вуанкуров? А в этом году, стоило взглянуть на нее, как глаза Анжелики туманились от волнения, настолько этот бледно-лиловый цвет трогал ее сердце. Точно так же она не помнила, чтобы прежде Шеврот так громко журчал среди камешков и камыша. Он явно о чем-то говорил, она слышала, как он что-то лепечет, постоянно повторяя одно и то же. И это приводило ее в замешательство. Переменился ли пустырь, и теперь все там вызывает удивление, обретая тем самым новый смысл? Или, скорее, меняется она, чтобы чувствовать, видеть, слышать, как прорастает новая жизнь?

Но еще больше девушку удивлял собор, эта огромная масса, перекрывавшая справа полнеба. Каждое утро Анжелике представлялось, что она видит его впервые, и, взволнованная своим открытием, она чувствовала, что эти старые камни любят и размышляют так же, как она. За этим чувством