Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

не стояло ни рассуждений, ни точного знания, она просто проникалась мистическим взлетом великана-собора, рождение которого длилось три столетия, впитавших верования поколений. Здесь, внизу, церковь будто стояла на коленях, придавленная молитвой, а вокруг тянулись романские капеллы с закругленными окнами, нагие, украшенные под архивольтами лишь тонкими колоннами. Затем она возносилась к небесам, поднимая лицо и руки ввысь, к остроконечным окнам нефа, построенного восемьдесят лет спустя, к высоким, светлым, ажурным окнам со стрельчатыми арками и розетками. Затем в восторженном порыве она отрывалась от земли, поддержанная контрфорсами и аркбутанами, которые два века спустя, в полном блеске пламенеющей готики, украсили собор различными колоколенками, шпилями и пинаклями, горгульями, изливающими воду с крыши к подножию контрфорсов. К площадке над капеллой апсиды был добавлен ажурный парапет, отделанный трилистниками. Крышу украсил растительный орнамент. И все здание расцветало, приближаясь к небесам, в непрерывном взлете освобождаясь от древнего священного ужаса, стремясь раствориться в лоне Бога прощения и любви. Анжелика почти физически чувствовала это, в ней рождалось ощущение новой легкости и счастья; будто теряясь где-то там, в вышине, звучал гимн редкой прелести и чистоты.

Собор тоже был полон жизни. Сотни ласточек свили гнезда под рядами трилистников и даже в углублениях вимпергов и пинаклей, и их полету внимал приютивший их храм. Дикие голуби, поселившиеся на вязах в саду епископского дворца, ворковали, расхаживая мелкими шажками по краю террас, как прохожие на бульваре. Иногда ворон, казавшийся отсюда размером с муху, усевшись на шпиле, чистил перья, теряясь в небесной сини. Целый растительный мир – всевозможные травы и лишайники – пробивались в трещинах стен, оживляя старые камни невидимым упорством своих корней. В дождливые дни вся апсида с грохотом просыпалась, ливень с ревом ударял по свинцовым пластинам крыши, лился по желобам карнизов, перекатывался с этажа на этаж, как горный поток, вышедший из берегов. А грозные октябрьские и мартовские ветра, проносясь сквозь лес пиньонов и аркад, колонн и розеток[73], пробуждали душу собора, и оттуда доносились гневные и жалобные голоса. Наконец солнце оживляло его подвижной игрой золотых лучей, с самого утра, молодившего его светлым весельем, и до вечера, медленно растущей тенью погружавшего в безгласную тьму. И собор жил своей особой жизнью, в его жилах пульсировала кровь, он весь сотрясался во время торжественных обрядов с их колокольным звоном, величественным звучанием органов, песнопением священнослужителей. Внутри всегда трепетала жизнь: угасающий шум далекой мессы, легкий шорох платья женщины, опускающейся на молитвенную скамью, едва различимый трепет, набожный пыл безмолвной молитвы.

Теперь, когда дни становились длиннее, Анжелика утром и вечером подолгу стояла на балконе, прислонившись плечом к своему великому другу – собору. Еще больше он нравился ей по вечерам, когда на фоне звездного неба виднелась лишь мощная громада. Детали сливались, она едва могла различить стрельчатые аркбутаны – мосты, перекинутые в пустоту.

Она чувствовала, как он просыпается во тьме, полный сновидений, длившихся семь столетий, и молитв бесчисленных прихожан, преклонивших колени перед алтарем в надежде или отчаянии. Это было непрерывное бдение, исходящее из бесконечности прошлого и уходящее в вечность будущего, таинственное и страшное бдение Господней обители, где Бог не мог забыться сном. И в этой темной недвижной и живой громаде взгляд Анжелики был прикован к окну капеллы на хорах, вровень с кустами сада Марии, к единственному окну, которое светилось, будто глаз, пристально вглядывающийся в туманную ночь. За окном у колонны горела лампада. Это была та самая капелла Святого Георгия, которую прежние аббаты передали Иоанну V, маркизу Откёру, и его потомкам в награду за щедрость, с правом покоиться здесь. В капелле сохранился витраж двенадцатого века, запечатлевший житие этого святого. С наступлением сумерек легенда, подобно видению, выступала из тени в сияющем ореоле; вот почему мечтательную Анжелику так зачаровывало это окно.

Фон витража был синим, обрамление – красным. На темном насыщенном фоне красочные фигуры, чьи развевающиеся легкие одежды рельефно обрисовывали тело, каждая деталь была выполнена из цветного стекла, обведенного черными свинцовыми перемычками. Три сцены из легенды, выложенные одна над другой, занимали все окно до самого архивольта. Внизу царская дочь, которую собираются принести в жертву дракону, выходит из города в роскошных одеждах и встречает святого Георгия у пруда, а из воды высовывается голова чудовища; на ленте начертаны такие слова: «Добрый рыцарь, молю, не иди на гибель ради меня, ибо ты не в силах помочь мне и избавить меня от напасти, а лишь найдешь свою кончину». Затем в центральной сцене изображалась битва: святой на коне пронзает дракона, что поясняется следующей фразой: «Георгий так мощно метнул свое копье, что поразил дракона и тот рухнул наземь». Наконец еще выше дочь царя ведет плененное чудовище в город: Георгий изрекает: «Красавица, обвяжи его своим поясом вокруг шеи и ничего не страшись». И когда она сделала, как он велел, дракон последовал за ней, как покорный пес. В прежние времена витраж в полукруглой арке, должно быть, дополнялся орнаментом. Но позже, когда капелла перешла к Откёрам, они заменили этот орнамент собственными гербами. И вот во тьме ночной над сюжетами древнего витража засиял более современный и яркий мотив. Тут были гербы Иерусалима и рода Откёров. Первый разбит на четыре и одно поле; второй – на два и три. В полях Иерусалимского золотого креста с Т-образными окончаниями на серебряном фоне четыре таких же крестика поменьше. В гербе рода Откёров на голубом поле золотая крепость, черный щит с серебряным сердцем посредине и три золотые лилии – две в главном поле и одна в основании. Гербовый щит dexter и sinister[74] поддерживают две золотые химеры, а сверху он увенчан голубым султаном и серебряным, с золотыми узорами шлемом, разрубленным спереди и замыкающимся решеткой в одиннадцать прутьев, – то был шлем герцогов, маршалов Франции, дворян и предводителей суверенных княжеств. А девиз звучал так: «Если угодно Богу, угодно и мне».

Раз за разом, всматриваясь в сцену, где святой Георгий разит копьем чудовище, а царская дочь короля воздевает молитвенно сложенные руки, Анжелика проникалась образом этого святого. На таком расстоянии ей было трудно различить фигуры, но она дорисовывала их в своих грезах: стройная белокурая девушка, похожая на саму Анжелику, и простосердечный и великолепный рыцарь, прекрасный, как ангел. Он придет вызволить ее из неволи, и она в знак благодарности поцелует его руки. И это приключение, о котором она смутно мечтала, встреча на берегу озера с прекрасным, как сон, юношей, который спасет ее от смертельной опасности, смешалось с воспоминанием