Буканьерки - Эдит Уортон

в помпейский красный цвет и украшен трафаретным фризом, а не голыми купидончиками и колибри на небесно-голубом фоне, а о подвальном этаже и столовых в светском обществе и не слыхивали. Всё это она почерпнула почти сразу от Джинни и её школьных подруг; а когда она нанесла визит миссис Пармор, чтобы навести справки об английской гувернантке, вид дома Парморов, каким бы небольшим и простым он ни был, окончательно её смутил.

Но менять что-то было уже поздно. Полковник, равнодушный к таким мелочам, продолжал гордиться своим домом; даже когда Элмсворты, внезапно переехавшие из Бруклина, обосновались на Пятой авеню, он и не думал признавать свои ошибки и не чувствовал унижения от этого контраста. И всё же какую колоссальную разницу для дамы означало иметь возможность произнести «Пятая авеню», диктуя свой адрес в ювелирном магазине «Black, Starr & Frost» или у миссис Коннелли, известной модистки! В таких заведениях клиентов сразу же делили по разрядам, и «Мэдисон-авеню» в лучшем случае означала приличную посредственность.

Сначала миссис Сент-Джордж винила этот неудачный район в своей неспособности ввести дочерей в общество; однако после того, как Элмсворты переехали на Пятую авеню, она с удовлетворением отметила, что Лиззи и Мейбл приглашают на светские мероприятия не намного чаще, чем Вирджинию. Конечно, помехой был сам мистер Элмсворт; да и смех миссис Элмсворт тоже. Трудно – даже мучительно – было представить Элмсвортов, обедающих у Парморов или Эглингтонов. Но и Сент-Джорджи там тоже не обедали. И вопрос с посещением балов был почти таким же удручающим. Один молодой человек, с которым девушки познакомились в Саратоге, намекнул Вирджинии, что мог бы достать ей приглашение на первый бал-ассамблею; но миссис Сент-Джордж, когда её об этом спросили, негодующе отказалась, так как знала: в приличном обществе девушки не ходят на балы без родителей.

Эти абонементные балы стали для миссис Сент-Джордж особым источником горечи. Она не могла понять, почему её дочери исключены из мероприятий, на которые, казалось бы, можно было просто купить билет. Обо всех балах она узнавала от своей парикмахерши, знаменитой Кэти Вуд. Кэти делала причёски всем и невинно, но неотвратимо вонзала один за другим кинжалы в и без того тревожную грудь миссис Сент-Джордж, произнося: «Если вам с Джинни нужна моя помощь в следующую среду, на первом балу-ассамблее, то вам лучше сказать об этом заранее, потому что всё моё время уже расписано поминутно с трёх часов дня», или: «Если вас пригласят на премьеру в Оперу, я могла бы предложить новый шиньон с пышными локонами на левом плече», или, что ещё хуже: «Джинни, наверное, посещает вечерние танцы по четвергам, да? Дебютантки этой зимой будут часто носить венки из яблоневого цвета или розовых бутонов – а незабудки смотрелись бы прелестно с её глазами». Прелестно, что и говорить. Но если Вирджинию не пригласили и если миссис Сент-Джордж безуспешно пыталась добавить своё имя в список абонементных балов-ассамблей или получить ложу на премьеру в Оперу, что оставалось делать, кроме как равнодушно обронить: «О, я не знаю, будем ли мы здесь. Полковник подумывает отвезти нас во Флориду, если сможет вырваться», – прекрасно понимая, насколько парикмахерша верит этой отговорке, и также сознавая, что, говоря о мисс Эглингтон и мисс Пармор, Кэти не называла их по именам…

Миссис Сент-Джордж не понимала, почему её подвергли такому ужасному остракизму. Полковник был знаком со всеми – то есть со всеми джентльменами, которых встречал в городе или в своих клубах, а он состоял во многих клубах. Членские взносы приходилось платить всегда, даже когда мясник и бакалейщик требовали оплаты по счетам. Он часто приводил джентльменов домой обедать, угощал их лучшим шампанским и мадерой из своего погреба; они отвечали ему взаимностью, но никогда не включали миссис Сент-Джордж и Вирджинию в свои приглашения. Малым утешением стало лишь известие о том, что Джинни и Нэн приглашены быть подружками невесты Кончиты Клоссон. Миссис Сент-Джордж считала неестественным, что Клоссоны, люди новые в Нью-Йорке, всё ещё ютившиеся в отеле на Пятой авеню, выдают свою дочь замуж до того, как Вирджинию поведут к алтарю. А жених! – все знали, что он всего лишь младший сын, а в Англии даже в самых знатных аристократических семьях младшие сыновья мало чего стоили, если только не были достаточно умны, чтобы пробить себе дорогу, – амбиция, которая, кажется, никогда не волновала Дика Марабла. Более того, о нём ходили мрачные слухи, сведения о предупреждениях, конфиденциально передаваемые через британское посольство в Вашингтоне, и более откровенные истории, обсуждаемые в клубах. Тем не менее нельзя было изменить тот факт, что лорд Ричард Марабл был сыном маркиза Брайтлингси и что его мать была дочерью герцога – и кто знает, не завидовали ли втайне Эглингтоны и Парморы Клоссонам, хоть и благодарили небеса, что их дочери не подвергнутся подобному риску? К тому же это была возмутительная поспешность. Молодые люди познакомились в августе, а пожениться им предстояло уже в ноябре! В хорошем обществе помолвка обычно длилась по меньшей мере год; а в кругах Эглингтонов и Парморов даже этот срок считался признаком излишней спешки. Матроны Пятой авеню постановили: «Молодым людям нужно дать время, чтобы узнать друг друга». А миссис Пармор сказала мисс Тествэлли, когда та пришла нанести визит вежливости своей бывшей нанимательнице, что её дочь, на что она со своей стороны надеется, никогда не согласится на помолвку короче двух лет. «Но, полагаю, дорогая мисс Тествэлли, люди, с которыми вы сейчас, чужды светских традиций».

У мисс Тествэлли было искушение ответить: «Никаких, кроме тех, что они создают для себя сами», но это не было бы тем, что она называла «ответом гувернантки», и она знала, что гувернантка должна быть крайне осторожна в беседе с бывшей нанимательницей. Особенно, подумала мисс Тествэлли, если у нанимательницы был такой нос, как у миссис Пармор: длинный и со слегка опущенным кончиком, и бледные губы. Она пробормотала, что, насколько ей известно, существуют деловые причины; мистер Клоссон вскоре уезжает в Бразилию.

– Ах, так говорят. Но, конечно, слухи, которые ходят об этом молодом человеке… сыне лорда Брайтлингси, не так ли? Вы же служили у Брайтлингси, вы должны были его знать?

– Это очень большая семья, и когда я туда приехала, сыновья уже разъехались. Я обычно оставалась в Оллфрайерсе с младшими девочками.

Миссис Пармор плавно кивнула.

– Так, понимаю. И к тому времени этот несчастный молодой человек уже начал свой разгульный образ жизни в Лондоне. Он был распущенным, я полагаю?

– В последнее время, кажется, он пытается заработать