Пять дней в горах - Лори Лансенс

Я отставил в сторону бедро.

– Вы его видели? – спросила Нола.

– Сам – нет.

– А кто вам рассказал об этом?

– Один парень, который знает об этой горе все.

– Джек был мертв, когда его нашли, – сказала Нола. – По их подсчетам, он пролежал там со сломанной ногой два дня. Никто не видел его из-за густых кустов и не слышал из-за шума канатной дороги.

– Его не спасли, – я пытался принять ужасную правду.

– Ему было всего двадцать шесть.

– Такой молодой, – прошептала Бриджет.

– Джек и Дженис Мазло. Они были нашими соседями в Катедрал-Сити, когда мы переехали из Огайо. У них был четырехлетний сын – Малыш Джек. Это было самое грустное. Я слышала, что Дженис с мальчиком переехали обратно в Техас. Интересно, что стало с Маленьким Джеком?

– Ужасная история, – сказала Вонн.

Я был зол на Берда за эту ложь.

– Ваша версия мне нравится больше, – произнесла Нола, наклоняясь вперед, чтобы коснуться моей руки в темноте. – У меня сердце разрывалось от боли, когда малыш потерял отца.

Она заставила меня вспомнить о Фрэнки, и меня встревожила неожиданная тоска по отцу, каким бы он ни был.

Фрэнки никогда не был образцовым отцом, но пару раз он поступал как настоящий отец. Однажды он бесплатно накормил весь квартал мороженым после того, как догнал грузовик мороженщика, чтобы стрясти с него долг. Как же я был горд, сидя у него на плечах с мороженым в руке!

* * *

Мы с Фрэнки выезжали из Меркьюри в Мичигане в сторону Санта-Софии в Калифорнии в темноте, теплой июльской ночью, забив скудными пожитками только что купленный зеленый хетчбек «Гремлин».

Отъехав от дома на квартал, мы почуяли ужасную вонь и предположили, что в какой-то полости системы охлаждения сдохла мышь, потому что вонь становилась намного сильнее, когда мы включали кондиционер. При покупке Фрэнк не заметил запаха, потому что много курил. Отъезд не предвещал ничего хорошего.

Дороги были почти пусты, и, проезжая мимо библиотеки, я обернулся, чтобы полюбоваться высокими елями, росшими по обе стороны от дорожки. Помню, я подумал о пророчестве мисс Киттл, что я не буду скучать по зиме. Я пытался представить себе гору посреди пустыни, а Фрэнки ерзал на драном виниловом кресле, быстро моргая и постукивая по рулю обручальным кольцом, которое по-прежнему носил, и с сожалением в голосе напевал под нос какую-то песню.

Я не знаю, сожалел ли он о деньгах, уплаченных за вонючий зеленый «Гремлин», или сожалел о своей жизни вообще, но был почти уверен, что причиной волнения стали несколько таблеток аспирина, который он закинул в себя незадолго до этого. Думаю, на самом деле это был амфетамин, чтобы не заснуть за рулем. Наверное, он сожалел, что принял таблетки.

Мы отъехали от дома на Олд-Дьюи с опущенными стеклами, рассчитывая провести в пути целую неделю. Я предложил отметить прибытие в Калифорнию ритуалом: подняться на канатной дороге на гору и пройти пешком оставшиеся несколько тысяч футов до вершины горы в первый же день.

– Нам нельзя ехать по канатной дороге. Мы должны забраться на эту суку! – выпалил Фрэнки, хлопнув ладонью по приборной доске.

– Наверное, не стоит называть ее сукой. Она все-таки в честь святого названа.

– Я не суеверный, Волф, – ответил он, выезжая из города не по той дороге.

– Ты хотел сказать «религиозный», – поправил я.

– Я сам знаю, что хотел сказать, – буркнул Фрэнки, включив сначала правый поворотник, потом – левый, но так и не повернув. – Мы заберемся на гору, как положено мужчинам: от подножья до самой вершины.

– Думаю, это будет долгий путь.

– Должно быть, потрясающий вид. Отец должен видеть такое вместе с сыном, – сказал Фрэнки.

В отличие от большинства подростков, меня очень привлекала идея забраться на гору или вообще что-то сделать вместе с отцом.

– В первый день, как приедем.

– В первый день, как приедем. Поднимемся на гору днем и посмотрим на закат, – сказал Фрэнки.

– Но в книге сказано, что восхождение занимает весь день, Фрэнки, и это только от станции канатной дороги до вершины. И это стоит пытаться сделать только тем, кто в хорошей форме.

– Да я – кремень! – воскликнул он и тут же зашелся в приступе кашля.

Мне пришлось перехватить руль, пока он сплюнет мокроту в тряпку, подобранную с пола.

– Пожалуй, тебе стоит бросить курить.

Он утер нос рукавом, стараясь сосредоточиться на дороге.

– Я просто принимаю все близко к сердцу, – ответил он. – Принимаю близко к сердцу, Волф. Времена сейчас непростые. Много боли. Много разочарования. Разбитое сердце.

Это и в самом деле было так.

– Я не получаю от мира того, что мне нужно. Понимаешь?

Я понимал.

– Я должен взять себя в руки, – он снова высморкался.

– Верно, – согласился я, и это его рассердило.

– Вот поэтому мы и переезжаем. Начать все с чистого листа. Вот что мне нужно. Калифорнийское солнце, апельсины, лимоны, оливки, авокадо. Это дерьмо продлевает жизнь лет на тридцать, а то и больше.

Больше всего мне запомнилось то, что по лицу Фрэнки было видно: хоть он это и сказал, он сам не совсем уверен, что хочет прожить еще тридцать лет.

Я почти не протестовал, когда он предложил ненадолго заехать к другу, который жил, по его словам, на выезде из города. На самом деле, мне хотелось быть где угодно, лишь бы не в вонючем «Гремлине» с отцом, шмыгающим носом и стучащим кольцом по рулю от волнения.

Ферма, где Фрэнки собирался встретиться со своим «компаньоном» Уорреном, была в пятнадцати минутах езды от синего дома на Олд-Дьюи и официально находилась в черте города Меркьюри.

– Ты уверен? – спросил я, когда мы поднимались по ступеням на крыльцо.

С соседского пастбища доносились землистый запах и тяжелая вонь скотины. Я вдыхал эту смесь, когда неожиданно над нами на крыльце зажглась лампочка и дверь открыл коротышка с жесткой бородой, одетый в бирюзовый женский халат и заляпанные грязью ковбойские сапоги. Я был на полголовы его выше, но он чуял мой страх.

Уоррен повел нас по длинному коридору, протискиваясь мимо пыльных кип газет и картона, от которых я неудержимо зачихал.

– Скажи мало́му, чтобы перестал вести себя как урод, – сказал он.

– Веди себя прилично, – предупредил меня отец.

Фрэнки велел мне подождать на кухне, где в корзине рядом с пепельницей плесневели помидоры. Дыша ртом, я смотрел, как отец следует за голубым халатом Уоррена в конец пыльного коридора.

Ветер бил в дрожащее стекло, а я смотрел на вспаханные поля и едва освещенные пастбища за ними. Я скучал по маме. Мне вдруг показалось, что, уезжая из