Аэротаник - Евгений Гузеев

Том, как заколдованный, шел по красному ковру, глядя в ее спину. «Боже какая линия, какая осанка», – восхитился бы Оптимист, на что Скептик ответил бы кратко: «Ноги кривые» или что-нибудь вроде этого. Однако под длинной темно-коричневой юбкой ее модной юбки особого покроя в действительности прятались изумительные ножки. Так на что же одноглазый бедный молодой человек Том может в этой ситуации рассчитывать? А он ни на что и не рассчитывал. Вот ведь, скажем, лунатики. Думают ли они, ложась в постель, на какую крышу и зачем они нынешней ночью полезут, отправятся прямо из под теплого одеяла, не напялив на голые ноги даже тапочек? Не думают и даже не желают этого, поскольку это небезопасно (и холодно еще к тому же). Но лунный свет сродни любовному свету, он манит, заставляет, не открывая глаз, совершать какие-то странные поступки. Говорят, лунатиков нельзя будить, а иначе они грохнутся с крыши и вообще – психтравма. В Нью-Йорке тем более с этим делом кранты – это вам не симпатичные маленькие ирландские домишки, с которых даже если и свалишься, то куда-нибудь в телегу с сеном. А тут… Уж если оступился, то пока летишь, волосы на груди поседеют от ужаса.

Джеймс всего этого не знал, вернее не догадывался, что любовь и лунатизм в чем-то сродни, и решился потревожить еще раз лунатика Тома.

– Эй, старик, а куда это ты, интересно, направился? У нас с тобой билеты во второй класс, а это там, в конце, ближе к хвосту. Вон, куда все остальные идут.

К счастью для Тома, он шел по твердой земле, а не находился на крыше небоскреба или где-нибудь на краю летящего над бездной Аэротаника, который, кстати, никуда еще и не взлетел.

Действительно в ту, вторую дверь толпились в очереди другие люди, и на билетах у них значилась другая цифра – «второй класс». Это были в основном оборванные нищие с котомками, группа слепых с поводырем, несколько прокаженных в балахонах (у самого первого позванивал колокольчик в трясущихся руках, чтобы люди расступались). Цыгане вели за собою дрессированного медведя, шарманщик тащил свою шарманку, а на плече у него клевал носом (клювом) старый попугай (то есть дремал). Много и других пассажиров разных цветов и оттенков, достойных статуса обладателей билетов второго класса, толпилось у входа в заднюю часть Аэротаника. Кстати, один из прокаженных на секунду приподнял балахон – это был мистер Гастлер.

У входа стояли некие посторонние люди, помимо тех, кто проверял билеты. Они кого-то с нетерпением поджидали. Том, потеряв из виду Джулию, но думая теперь только о ней, уныло плелся за Джеймсом, которому тоже было несладко, по другой, правда, причине.

Эта проклятая извилина… Там, наверно, какое-то перевозбуждение нервных клеток. Как выдержать полет с такой сухостью в горле? Джеймсу уже стало казаться, что этот корабль не поднимется на небо, а будет опускаться в противоположном направлении – под землю, к чертям собачьим. Кстати, почему собачьим? Они что, похожи на собак, но с рогами и копытами? А собачьи ангелы – это наверное, белые болонки с крыльями.

Глава 6

– Стоп, господа! Прошу внимания. А теперь сюрприз нашей газеты! – торжественно, подняв вверх руку, объявил джентльмен, стоящий у входа во второй класс рядом с проверяющим билеты контролером, и это произошло как раз в тот момент, когда страдающий от жажды Джеймс подал контролеру свой мятый билет с цифрами 100 и 2 (второй класс). – Этот господин – обладатель счастливого билета за номером 100. Наша редакция обещала сюрприз пассажиру, который приобрел билет с этим номером. И, как вы видите, господа, мы, то есть наша газета Х-Таймс выполняет свое обещание. Итак, господин Джеймс Гордон отныне является не только пассажиром этого замечательного во всех отношениях и комфортабельного…

Тут, правда, произошел небольшой казус, в результате которого пришлось прервать на некоторое время то, что хотел сказать сотрудник газеты. После слова «комфортабельный» одна из досок трапа дала трещину и этот джентльмен провалился по пояс, застряв между гнилыми досками, пока Джеймс, Том и члены команды не вытащили беднягу из щели. Нисколько не смутившись, он продолжил, будто и не останавливался:

– …воздушного корабля, но и обладателем ящика превосходного виски, который дарит ему наша газета Х-Таймс.

Тут же две стюардессы (бабульки) выкатили наружу тележку, на которой красовался симпатичный деревянный ящичек с дюжиной бутылок хорошего виски. Вокруг все зааплодировали и одобрительно загалдели.

Но то, что произошло с Джеймсом, описать не так-то просто. Помните символ любого театра, две маски – плачущая и смеющаяся. Сколько вариантов выражений лица существует между этими двумя эмоциональными состояниями? Так вот Джеймс в течение нескольких секунд изобразил их все. Если бы их можно было слепить, то там был бы материал, например, для музея театральной маски, включая венецианские, маскарадные, посмертные, хирургические и всякие прочие другие. А еще есть такое выражение словесное: «что с вами, да на вас нет лица» – так это тоже было. Представляете, как бильярдный шар. Даже без глаз. Вернее без глаза и протеза (с алмазом). И наконец все закончилось счастливой широкой улыбкой Джеймса (как на смеющейся маске).

Сердце его, однако, продолжало лихорадочно биться в груди. И тут вдруг наступила некая пауза. Сам собой язык Джеймса неожиданно решил заполнить эту щелочку, но не мог, конечно, знать ее размеров. Джеймса понесло.

– Господа… Господа… – он всплакнул, снова зачем-то изобразив трагическую маску. – Нет слов. Я счастлив. Я безмерно счастлив. Такое, господа, в человеческой жизни происходит не каждый день. Ведь жизнь, она что делает – да бьет в основном. Ну что хорошего я получил от нее за последние годы? Да ничего. И таким вот я перед вами сейчас стою. Здесь усталое доброе сердце, а остальное – лохмотья. А если и было оно – счастье, то разве что в детстве. Детство… Оно было действительно счастливым, но и оно вовсе не было одним лишь празднеством – и даже с самого раннего своего периода. Знаете ли вы, господа, что моя мама не могла родить меня вовремя? Представляете, роды опоздали на неделю. А когда, наконец, моя любимая мамаша решила сходить по большому, а вместо этого оказывается вдруг отошли воды, то для нее начались настоящие пытки. Вокруг моей шеи, господа, затягивалась, как петля, пуповина. Меня тащили из чрева моей родной мамы металлическими щипцами. Представляете, господа, щипцами. За голову. А бедный мой покойный папа, потомок кельтских бардов, ходил под окнами