Аэротаник - Евгений Гузеев

и курил папиросы – одну за другой. Он был сильный человек, поднимал двух овец одной левой. Вы можете представить – двух овец и одной левой. Но сердце его в те минуты билось, как у маленькой птички, 150 ударов в минуту. Так он волновался за мою жизнь и за жизнь моей матушки.

Во время этого монолога произошло непредвиденное обстоятельство: несмотря на свой природный оптимизм, господин Оптимист вдруг пустил слезу.

– Боже, это так трогательно. Какая сложная штука – жизнь. Какие печальные истории она сочиняет для нас.

Его приятель не отличался особой сентиментальностью, а только сказал:

– Нет.

– Как нет, ведь такое разве сам сочинишь? Ведь это ж какую жизнь нужно прожить, чтобы…

– Нет. Нет. Теперь его точно не остановить.

А там у входа в Аэротаник обезумевший от счастья Джеймс продолжал свой бесконечный монолог:

– Но жизнь, господа, заставила остаться на этом свете. И вот я живу-мучаюсь. Я здесь перед вами. Взрослый уже человек, переживший миллион трудностей. Сейчас я, конечно, счастлив (Джеймс скосил глаза на ящик с бутылками), но у меня было трудное детство. И когда умирала моя бабушка…

Между тем организаторы всего этого шоу уже в первой части выступления Джеймса (до перехода к бабушке) стали слегка волноваться и поочередно доставать свои карманные часы, демонстративно посматривать на них и даже громко заводить. Некоторые делали вид, что дальнозорки, плохо видят и отводили часы подальше от себя, и сами отодвигались в противоположную сторону. Другие же наоборот приближали циферблаты поближе к себе и сами еще нагибали головы, прищуривая глаза и придерживая пенсне. Они также покашливали и кряхтели, подносили часы к ушам и трясли ими, будто проверяли – ходят ли они, правильное ли показывают время. Кто-то подул несколько раз в папироску, будто собирался перекурить. Но Джеймс этого не замечал и продолжал вспоминать свою трудную жизнь. Он ворошил свое прошлое, будто открывал один за другим старые сундуки и покрытые пылью времен чемоданы отца, матери, дедушки с бабушкой, тети с дядей и других предков, роясь в этом безумно важном хламе с плесенью и вспоминая, кому какая вещь принадлежит. Наконец сотрудник газеты решился прервать оратора:

– Простите, сэр. Аэроплан должен уже быть готов к отлету. Не могли бы вы продолжить вашу исповедь после полета или как-то изложить все это на бумаге. Это весьма и весьма интересно…

Глаза Джеймса тут же загорелись новым огнем.

– Именно! Именно это я и хочу сделать. Спасибо вам, сэр. Как же я раньше не догадался. Вот они – цель и смысл моей жизни. Вот ради чего я так страдал. Вот они – мои кельтские корни. Проснулись таки. Том, ты слышал? Пойдем, ты поможешь мне обдумать план написания книги. Старик, это будет сенсация. Назовем ее «Жизнь одноглазого поэта».

При этом он все время входил в предбанник Аэротаника, толкая одной рукой тележку с виски, а другой тащил внутрь за собой Тома, схватив его за рукав куртки.

– Так ты что, поэт? Пишешь стихи, что ли? – спросил удивленный Том.

– Вообще-то пока нет, но мне кажется, такое название было бы солидным. Как ты думаешь?

Том пожал плечами, но в конце концов согласился с другом, который тотчас поверил и в то, что у него есть не только писательский, но и наследственный поэтический дар – а почему бы нет. И тогда он почти торжественно сказал:

– А вообще-то, Том, душой я, безусловно, поэт. Поэт, поэт.

Глава 7

Не пойдем пока за Томом и Джеймсом. Ну их. Пить будут, а мы трезвые. Не интересно. Скучно. Хотя почему бы не взять стакан с виски и, прихлебывая, попытаться читать про то, как пьют два одноглазых товарища. При этом можно потихоньку вместе с ними смешать с содержимым своих кровеносных сосудов эту дрянь – виски – и таким образом почувствовать себя участником этих событий. Интересная идея. А если хотите, так еще и глаз один свой зажмурьте или завяжите черной тряпкой. Смотрите в свой стакан одним глазом и через дно увидите строчки романа. Попробуйте прочитать. Страница выкрасится в темно-рыжий цвет (светло-бурый). Буквы малость искривятся в результате преломления света, а может и каких-нибудь других физических законов. И после каждого глотка будет изменяться это дурацкое преломление, а страница становиться все светлей и светлей, пока опять не станет белой (пустой стакан). А если вы пьете виски со льдом, то вообще читать не сможете. Ничего не понять. Тогда будете только пить. Ну и пейте, если хотите. А мы, непьющие (в данный момент), все равно отправимся в другое место – в первый класс.

Там здорово. Там, например, есть просторный зал обитый несколькими сортами дорогого дерева, затянутый в некоторых местах красным плюшем и гобеленом с сюжетами из жизни французской знати эпохи правления короля Людовика XVI. Картины в золотых рамах тоже явно европейских художников прошлого ушедшего века. Красота. В этом зале по обе стороны стоят уютные вольтеровские кресла с ремнями безопасности. Между рядами кресел опять же красная ковровая дорожка во всю длину прохода.

Многие пассажиры уже устроились поудобней, а некоторые даже пристегнули ремни, хотя Аэротаник еще и не сдвинулся с места. Если идти дальше вперед, можно попасть в другое помещение. Это спальные каюты, расположенные по обеим сторонам коридора. Затем где-то там, еще дальше и выше этажом – кабина капитана, его помощников и другие помещения. На всех уровнях, а также на палубах и открытых площадках есть все, что пожелал бы иметь под рукой для удобства в полете любой уважающий себя пассажир, готовый платить за все эти прелести.

Если же двинуться в противоположную сторону, то в конце лабиринта каких-то коридоров и помещений можно, наконец, наткнуться на решетчатые ворота, отделяющие первый класс от второго. По ту сторону в полумраке снуют туда-сюда какие-то грязные и бедно одетые люди. Некоторые, держась за решетку, молча смотрят сюда, в нашу сторону (ведь мы же сейчас в первом классе). Вернемся, однако, обратно, поближе к красивым холлам. Тем более решетчатые ворота в помещения второго класса закрыты на замок. Есть, конечно, лазейки всякие, можно пройти и без преград, например просто обойти эту дверь стороной.

Впереди же, где-то в районе кабины капитана, прозвучала команда – из двери высунулся рупор:

– Мисс Пейн, к капитану! (поскольку Аэротаник имеет черты и парохода, и аэроплана, то еще не было решено, как называть главного – капитаном или командиром. Звали и так, и так)

Мисс Пейн – рябоватая стюардесса (лет 75 на вид) –