Аэротаник - Евгений Гузеев

Кричала стюардесса, глядя злыми глазенками, почему-то на заключенного, а не на полицейского, скрывающегося за приоткрытой дверью, – главного виновника. Он, правда, в данный момент так тужился, что его уши потрескивали, будто жареные семечки на чугунной сковородке. И он, конечно, не слышал никаких иных звуков кроме этого потрескивания, своих собственных стонов и прочих звуковых явлений, заглушающих громкие замечания стюардессы. Он и не видел ничего, кроме спущенных своих штанов и голых коленок. Все розги достались каторжнику, которому ничего другого не оставалось, кроме как смотреть виновато на эту злую тетю и также виновато улыбаться.

А что же внизу? Не все же стоят с открытым ртом, глядя в небо? Вот, например, Скептик с Оптимистом сидят в уличном ресторане отеля «Магали» и спорят по поводу заказанных блюд и вообще о том, хорошее ли место они выбрали для ланча. Чисто вымытые тарелки уже стоят на столе. В длинной корзинке под льняной салфеткой сохраняет тепло настоящий французский багет (нью-йоркской выпечки). Скептик между делом почитывает Х-Таймс и успевает в перерывах между чтением осаждать оптимистические и восклицательные нападки своего соседа, типа:

– Уверяю вас, лучшей кухни, чем здесь нет на всем американском континенте. Ведь повар-то настоящий француз. И отец его, говорят, был французом и работал поваром, представляете, в «Негреску». Еще жив.

– Все равно дерьмом накормят.

– Да помилуйте, что вы говорите, как можно. Ведь я же знаю, точно знаю. А сколько хороших отзывов я слышал. А вы говорите дерьмом…

– Дерьмом, дерьмом, точно дерьмом.

Еще не дождавшись, не увидев и не попробовав ни кусочка заказанного блюда, Скептик был так уверен в своей правоте, что вновь взял в руки Х-Таймс и принялся разглядывать объявления о смерти тех жителей северных американских штатов, родственники которых не поскупились заплатить доллары (скорей покойников, чем свои) за эти самые некрологи. Он почти не вникал в новые доказательства Оптимиста о том, что гастрономическое чудо находится именно здесь, в отдельно взятом ресторане, как вдруг что-то странное произошло с газетой. Будто горсть гороха швырнули и она дробью ударила по ее наружной стороне, пронесясь с левой страницы на правую. Даже пятно прошло насквозь, и Скептик увидел его как раз на объявлении о смерти некой госпожи Сьюзан Хартинг, родившейся 31.03.1830 года и скончавшейся естественной смертью 02.04.1912. Он тотчас убрал газету и увидел следующую картину: на тарелке, стоящей перед Оптимистом, было действительно некое кулинарное чудо цвета печеночного паштета, с другим, правда, запахом (тоже сладковатым), а удивленное лицо друга (впрочем и его одежда тоже) было явно усеяно брызгами того же самого деликатеса. Взглянув наверх, Скептик увидел удаляющуюся в сторону океана тень сделавшего крюк над городом Аэротаника, несущего на своем борту несколько повеселевшего полицейского и всех других пассажиров, в том числе Тома, Джулию, генерала и Джеймса. После этого эпизода закон притяжения земли в какой-то степени стал менее проблематичным для летающего судна Аэротаник, взявшего курс в сторону Старого Света.

Глава 10

Веселью полицейского пришел конец буквально в ту же минуту, когда он увидел стоящего неподалеку не по-светски одетого Тома с черной повязкой, скрывающей дешевый глазной протез иного, чем желательно было бы цвета. Том был рожден сероглазым младенцем. Затем глаза его стали синими, как кусочки неба. А теперь – вот они какие, совсем разные. Такая беда приключилась. Хотя разноцветные глаза можно встретить и в природе, то есть настоящие глаза. Есть же люди, которые такими уродились. Интересно, носил бы Том черную повязку, если бы у него с рождения были глаза такими? А какого ж черта он сейчас с повязкой? Вроде все то же самое. Нет, нам современную молодежь не понять. И чего тут стесняться? На эту тему есть одна песенка… Нет, сейчас, кажется, не до песен, так как неподалеку звякнула цепь наручников, которыми был прикован каторжник к полицейскому, и тотчас засвистел свисток стража порядка, ставшего вдруг снова таким серьезным (как и до посещения туалета).

– Ей, ты! Это первый класс. Пассажирам второго класса здесь появляться запрещено. Тем более одноглазым. Стой, куда!

Полицейский так увлекся поимкой Тома, который срочно решил убраться подальше от греха, что не заметил или не обратил внимания на группу слепых оборванцев с поводырем, направлявшихся в сторону того маленького заведения, которое некоторое время назад посещать было запрещено (летели над городом). А они ведь тоже из второго класса забрели сюда. Том был молод и к его рукам не были прикованы ни каторжники, ни какие другие люди, даже свободные и без судимости. Конечно, он без особых затруднений оторвался от бежавшего за ним со свистком в зубах полицейского, а заодно и от нехотя поспевающего каторжника, прикованного к стражу порядка цепью. Будущему заключенному какой-нибудь ирландской тюрьмы было совершенно все равно, догонят ли они беглеца или нет. Его-то самого ведь уже догнали однажды. Однако бегать и совершать прочие ненужные вещи придется еще некоторое время до конца полета, пока висит на запястье эта постылая цепь, что поделаешь.

Свернув в какие-то закоулки, пролетев шаровой молнией через несколько пустых помещений, поднимаясь и опускаясь по лестницам то вниз, то вверх, Том вскоре оказался где-то на краю другой палубы и вдруг лицом к лицу столкнулся с женщиной. О, это, конечно, была она – Джулия. От сильного (а может и не такого уж сильного) удара Джулия потеряла сознание и упала. А может ничего и не потеряла, но упала – точно. Нет, нет, конечно не с Аэротаника – просто рухнула на палубу.

Однажды Том видел на берегу залива в пригороде Нью-Йорка старый, выцветший от солнца, дождей и соленого ветра фанерный плакат, где каким-то талантливым художником были изображены способы реанимации утопающих. Он тут же попытался воспроизвести в памяти все эти невеселые картинки. Других полезных сведений медицинского характера он что-то не припоминал. Этот же плакат, кстати, можно было встретить и в других прибрежных местах Нью-Йорка. Многие, наверно, его помнят. Картинки эти как-то пару лет назад разглядывал Оптимист и уж очень ему этот плакатик понравился. Тем же вечером, за пивом, он решил эту тему обсудить со своим приятелем, тем более из окна пивного бара как раз виднелся краешек этого предмета наглядной агитации и пропаганды:

– Вот ведь какая, обратите внимание, забота о человеке. Как все доступно и понятно. А художник… Талантище. Скупить бы все его работы. Ведь если случись что, ну, к примеру, утонет какой джентльмен или, скажем, дама, этак ведь каждый будет знать, что необходимо