Аэротаник - Евгений Гузеев

– Отпустите, господин Гордон, отпустите, я вас прошу. А-а-а-а! Помогите!

Слезы брызгали из глаз Гастлера на все четыре стороны света. Но Джеймса будто парализовало. Он сопел, слюна выделялась на его жирной нижней губе и стекала жертве этой выходки на лицо, шею и дальше – прямо за шиворот. Челюсти же писателя держали нос будущего своего читателя мертвой схваткой, будто заржавели.

Вообще-то это может быть какая-нибудь разновидность эпилепсии или просто короткий сон (отдых). Надо же человеку, выпившему такое количество крепкой жидкости, немного вздремнуть, чтобы продолжить начатую беседу. Через некоторое время пришлось, однако, проснуться. А если человека (или, к примеру, медведя) разбудить раньше времени, то он вряд ли будет добрым, хоть и засыпал с мягкой улыбкой на устах. На крик прибежала неразлучная парочка полицейский-каторжник.

– В чем дело? Отпустите этого господина. Буду стрелять.

Джеймс приоткрыл один глаз (второй открывать было необязательно), покрутил им в разные стороны и зафиксировал свой моновзгляд на полицейском. Только после этого он, наконец, разжал тиски и демобилизовал нос Гастлера. Этот выдающийся орган можно было бы сразу показывать в цирке, в каком-нибудь ярком полосатом балаганчике; дети бы смеялись, а их смеху радовались бы взрослые. Но здесь рядом не было цирка. Не было и детей, были только взрослые. Они были серьезными, особенно представитель власти – полицейский.

– Так. Я вынужден вас изолировать от общества и посадить в камеру на все время полета.

Гастлер продвинулся в процессе отрезвления еще более основательно и мигом сообразил, какая катастрофа ожидает его, если Джеймс со своим драгоценным глазным протезом будет сидеть где-нибудь под замком, куда его, Гастлера, и близко не подпустят. Промелькнула, правда, хорошая идейка – что-нибудь натворить и пойти за ту же решетку вместе с безумным писателем, а там… Но тут вдруг заныл с новой силой опухший его нос, и желание оказаться с этим сумасшедшим в одной камере быстро сменилось воплем:

– Нет, нет, только не это! Господин полицейский, у меня нет претензий к этому джентльмену. Это простое недоразумение. Ради бога, простите его, мы вас не будем больше беспокоить.

С некоторым неудовольствием и неудовлетворением, очевидно профессиональным, полицейский-таки согласился оставить это дело без естественного своего продолжения в других, специально отведенных для таких случаев, местах. Звякнув цепочкой наручников, он дернул своего застывшего апатичного каторжника, который тяжело сдвинулся с места, будто пес, остановившийся понюхать обрызганную сучьей чьей-то мочой травку и тем самым задержавший спешащего по делам своего хозяина.

Если полицейский был просто строг, то Джеймс в эту минуту был в гневе.

– Так, гнида. Я тебе в любви признался, я тебе первый экземпляр книги хотел подписать, а ты, значит, полицией угрожать. Пошел вон отсюда, предатель. Чтоб я тебя больше не видел. Или, смотри, я тебе еще и не то откушу. И выплюну за борт.

– Господин Городон, это чистой воды недоразумение. Клянусь вам. Не звал я никакую полицию. Он сам пришел. То есть… они.

– Вон отсюда! Гнида! У меня была такое тяжелое детство, а эта сволочь… Где мой стакан?

Уходил Гастлер со слезами на глазах и с пустым стаканом в руке. Большим и указательным пальцами другой руки он все еще трогал и потирал свой распухший красный нос со следами гнилых зубов писателя Джеймса Гордона, который книгу пока еще не написал, но обдумывал, каким образом можно эту гадину вплести в сюжет. Ведь понадобятся и отрицательные герои тоже. Гастлер же, шокированный неудачей, стал даже молиться богу. Он всегда становился религиозным, когда какое-нибудь ограбление не удавалось или случалось еще что-нибудь подобное. А иной раз он молился господу богу по всяким пустякам. Ну например, просил, чтобы в сейфе, который необходимо было ограбить, оказались нужные ему суммы (аккуратные пачки) денег, миллионы зеленых бумажек, а не какие-то так называемые ценные бумаги, с которыми приходилось напрягать мозги, разбираться, что с ними делать, действительно ценные они или нет. Вот и сейчас он был в ногах у господа:

– Господи, боженька мой, ведь был же я у цели. За что же ты меня подвергаешь таким испытаниям? Облегчи труд мой нелегкий, награди его щедро – например, глазным протезиком с алмазной сердцевинкой, похожей на слезинку ангела твоего. Господи!

Глава 12

Поглядим в щелочку на бравого генерала и его очаровательную супругу Джулию, пока она еще не стянула с себя платье, а то будет как-то неудобно. Но нас в конце концов интересует не это, а нечто другое – хотя бы взаимоотношения супругов. Что у них там за проблемы, из-за которых приходится писать сценарии, набирать актеров на службу и заниматься режиссурой.

Генерала уже облачили в пижаму, на которой, как и на кителе, болтались и звенели ордена, кресты и медали. Он сидел на полу, окруженный своими подчиненными – оловянными солдатиками. Джулия, сидя перед зеркалом, колдовала над своим и так здоровым и молодым личиком. Недавний инцидент со стюардессами потребовал некоторых объяснений, и Джулия, глядя через зеркало то на свое лицо, то на сидящего на полу генерала, отчитывала его за происшедшее:

– Ведешь себя, как будто тебе 18 лет. А я, думаешь, должна на это смотреть сквозь пальцы? Это все моя мама. Генерал, генерал, привыкнешь, привыкнешь, стерпится, стерпится, слюбится, слюбится. Ты хоть бы мне ребенка сделал. Жрешь свои пилюли, а толку никакого.

Генерал не глядел на Джулию, а расставлял солдатиков в колонны. А за подчиненными глаз да глаз нужен. Некогда на красивых жен смотреть и драгоценное время на них тратить. Правда старушки…

– Кроме старух и солдатиков ничего не хочешь знать, ничего не хочешь видеть. Жена – красавица, молодая, стройная, умная, а муж-дегенерат по старухам шляется. Где это видано? Имей ввиду, если так и будет продолжаться, я подам на развод.

Генерал вдруг отвлекся от солдатиков и приподнял голову, в его глазах появились какой-то свет, какая-то мысль. Лицо изобразило сначала подобие чуть виноватой улыбки и вдруг засветилось некой детской радостью, ожиданием маленького чуда. Джулия даже остановила свою речь и спросила томным тихим голосом, будто все простила:

– Что, Джак? Что ты хочешь сказать? Говори, не стесняйся. Я все пойму…

Но чудо свершилось вот какого рода: генерал громко по-детски пукнул, глаза его наполнились счастьем, он даже чуть рассмеялся, чрезвычайно довольный этим происшествием, и тут же опять серьезно склонил голову над колоннами оловянных