Аэротаник - Евгений Гузеев

просьбы или вопросы к вышестоящим силам. Затем снова шел, поворачивал голову к толпе и светился еще больше улыбкой своих заботливых отеческих глаз. Священнику приходилось стараться делать вид, что он всех тут знает и помнит, ибо священник должен быть если уж не прямым заместителем господа бога, то хотя бы официальным его посредником или представителем, а иной раз при необходимости даже отцом, матерью, бабушкой, то есть тем, кем хотели бы его видеть те или иные прихожане.

Пассажиры пока еще были рядом с провожающими и зеваками или среди них, поэтому трудно было определить, кто летит, а кто остается. Вот Джеймс – он точно летит. Он опоздал и пришел опухшим после вчерашнего. А глаза его, в том числе и искусственный, светились неким промежуточным светом – не понятно вспыхнут или потухнут в скором времени. Он облизывал сухие губы и часто дышал. Растирая потными пальцами горло, будто на нем был зуд, он резко менял положение головы, глядя периодически здоровым глазом то вправо, то влево, то куда-то вдаль и даже на небо (как священник). Протез, хоть и был с алмазом, а все ж отставал иногда от здорового глаза. Джеймс хотел найти в толпе своего нового одноглазого приятеля Тома. И все не видел нигде его лица. Зато из-за белой колонны здания аэровокзала показалась серьезная, как у прокурора, физиономия другого человека с повязкой на лице.

Это был Гастлер. Действительно, левый орган его зрения был закрыт черной повязкой. Другой же, свободный от повязки глаз сначала долго вглядывался в лицо Джеймса, вернее в тот его глаз, который в отличие от здорового родился не в утробе матери Джеймса Гордона, а был произведен на свет искусственным путем – в кабинете доктора Липсона и отчасти на неизвестной нам планете. О да, глазной протез Джеймса сверкнул опять голубой звездочкой. Гастлер тут же достал из внутреннего кармана своего сюртучка маленькую синюю коробочку и осторожно приоткрыл. Там на белой шелковой подушечке с ямкой посередине лежал превосходно сделанный каким-то талантливым мастером (уже не Липсоном, это точно – Липсон умер) глазной протез голубого цвета (цвета морской волны). В этот ответственный момент Гастлер стал лихорадочно переводить взгляд поочередно то на искусственный глаз Джеймса, то на протез в синей коробочке. Некоторое сомнение на долю секунды промелькнуло в прокурорском глазу Гастлера (кстати от слов «прокурор» или «судья» Гастлер всегда вздрагивал и начинал потеть и испытывать сердцебиение, а если кто-то произносил при нем слово «адвокат», то гангстер как-то сразу расслаблялся и переставал потеть, высыхал и начинал облегченно улыбаться). Так вот – сомнение. А дело было в том, что Гастлеру не хватало второго своего глаза, который был прикрыт черной повязкой. Пришлось временно снять черную ткань с лица и убедиться в сходстве глазных протезов еще раз как следует и двумя глазами.

Когда он снял повязку, всем на обозрение появился свеженький чернильного цвета финдал, расположенный аккуратно вокруг левого глаза, в котором в свою очередь также аккуратно вблизи темно-коричневой роговицы сверкал кроваво-красный след от удара железным предметом (вчерашнее несовершенство двигателя внутреннего сгорания). И вот только теперь, поработав двумя своими глазами, Гастлер вздохнул, сомнения мгновенно рассеялись и лицо его засияло теплым адвокатским светом. Он быстро закрыл похожую на бонбоньерку коробочку и сунул ее во внутренний карман сюртучка, а из другого достал мобильный свой телефонный аппарат. Антенна выскочила сама собой и привычно, взлетела вверх точно через дырочку в полях шляпы Гастлера, будто дрессированный дельфин прыгнувший из воды в безопасный просвет горящего обруча.

– Шеф, все в порядке. Ой, шеф, комар носа не подточит. Хороший попался специалист. Протезик получился славный – один к одному, даже цвет. Значит продолжаем все по сценарию варианта С. Короче, ближайшей ночью подмена будет сделана, а утром клиент вставит новый глаз и, клянусь, ничего не заметит. Что? Ну шеф, ну опять вы… Ну я же сказал… Из Европы я вернусь тем же аэропланом, шеф. И со мной будет… да шеф, будьте уверены… голубой-голубой… ха-ха-ха… А? Что? Ну, обижаете, право… Да что вы, никуда я не денусь и не беспокойте ваших людей.

Поговорив со своим Боссом и не до конца успокоившись, Гастлер вздохнул и натянул обратно на глаз черную пиратскую повязку. Перепутал, правда – поставил на здоровый.

Глава 5

Когда громогласный бас диктора объявил о посадке на летающий корабль, следующий из Нью-Йорка в Саутгемптон, и пригласил пассажиров занять свои места, согласно приобретенным билетам, многие попытались разглядеть, откуда идет такой мощный голос и кому он принадлежит.

– Это ж какую силищу надо иметь, чтоб так всю толпу оглушить. Вот это мощь. – Оптимист завелся, пытаясь через толпу тоже разглядеть фигуру диктора. – Небось грудь, как я не знаю… Богатырь. Вот бы увидеть как-нибудь.

– Бросьте, смотреть не на что.

– Да как это не на что. Ведь голосище-то, таких силачей небось поискать надо. Специально, видать, такого подобрали, гиганта.

– Не искали, сам пришел. Прискакал.

– Нет, не скажите, таких кадров находят только в армии, в опере, наконец, или… я не знаю…

– В цирке, – подсказал Скептик.

– А я вашу шутку не совсем, знаете ли…

В этот момент пассажиры стали отделяться от толпы и теперь появилась возможность разглядеть, что там происходило на площадке. А сквозь появившееся пространство можно было увидеть огромных размеров рупор и стоящего за ним карлика, нарядившегося в красный парадный смокинг.

Джеймс, наконец, увидел своего приятеля Тома, который тоже отделился от толпы. Они остановились, пропуская остальных к летному полю.

– Ну наконец-то, земляк. А я уже стал волноваться, не проспал ли ты. А ведь славно провели вчера время, правда? Ну как, все в порядке?

– Да, вот видишь, хоть самый дешевый, но билет. Ничего, лишь бы добраться до родного Дублина.

– Именно, именно, и я о том же. Лишь бы домой попасть. Ну ее, эту Америку. – И бородатые щеки Джеймса затряслись соответствующе от негодования. – А ты, брат, молодец, на все руки мастер. Как ты их вчера всех развеселил, раз, два и денег заработал. На билет.

Скромный Том только слегка улыбался. Сейчас, сию минуту, его было бы невозможно заставить вытворить что-либо подобное. Но вчера… Черное пиво…

– Я, брат, тоже, знаешь, в детстве учился играть. На фортепьяно, – продолжал болтать Джеймс. – Мой покойный отец уж очень любил это дело. Выписал специально инструмент и надеялся, что из меня выйдет толк.

Джеймс хранил в своем сердце самые теплые воспоминания о детстве, о своих родителях и частенько сравнивал свое