Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

суждены вы были друг другу. Ты мне суждена, понимаешь, мне! А я-то каков, а? Как ловко всё придумал, убедительно». Услышав всё это, я окаменела от ужаса. А Ленар сидел с победоносным видом и скалился во весь рот…

Не помня себя, я вскочила, схватила со стола стакан водки, выпила его до дна и со словами «Подлец, низкая тварь!» кинулась на него с кулаками. Он взял со стола пистолет и прошипел: «На, он заряжен, вот этот крючок только потяни на себя». Я автоматически взяла у него из рук оружие и потянула, как он сказал, щелчок… и пистолет вылетел у меня из рук, а сама я упала на пол. Пуля попала Ленару прямо в сердце. Мне дали десять лет. Восемь отсидела, вернулась, кое-как устроилась на работу. Теперь вот на пенсии, – закончила Савия свой рассказ и тяжело вздохнула.

– Ну а ты как, Амир? – спросила она. – Вижу, ты стал большим учёным, уважаемым человеком, времени зря не тратил, как я.

Амир, потрясённый услышанным и считавший себя виноватым в трагической судьбе Савии, посчитал неправильным отмолчаться, хотя ему очень не хотелось вспоминать о прошлых своих переживаниях.

– Да по правде говоря, Савия, я долго тебя ждал. Всё бредил тем, что ты расстанешься с мужем и меня найдёшь. Когда мне уже стукнуло тридцать, я потерял надежду на твоё возвращение и женился на первой девушке, которая мне улыбнулась. Стали жить, как все. Обзавелись квартирой, детьми, сыном и дочерью. Детей воспитывали по английской методике, только лаской и уговорами, никаких ремней, никаких наказаний. Сын уже в школе, в старших классах, начал пить, ни учиться, ни работать не хотел, связался с группировщиками и в конце концов его привезли из Санкт-Петербурга в табуте. Его убили в какой-то драке. Когда дочь вырастили, поставили на ноги, жена от меня ушла, переехала жить к дочери, но долго там не задержалась, снова вернулась ко мне. Это дети всегда могут вернуться к родителям, а родители не очень-то могут греться у семейного очага своих детей. Эта проблема отцов и детей вечна.

Дочку я назвал Савиёй и только потом понял свою ошибку. Каждый раз, когда я произносил это имя, вспоминалась ты, я начинал искать твои глаза, но сразу же встречал другие, холодные, сероватые, и настроение портилось. Что касается моего состояния в настоящий момент, то всю радость жизни, удовольствие и утешение я нахожу в своей любимой науке. Всё лето провожу в экспедициях, зимой – на разных встречах, в научных командировках. Домой идти не хочется. С женой у нас полное отчуждение. Общих радостей нет. Некое подобие семьи образуется только когда приезжают внуки. Да, чуть не забыл, мама вспоминала тебя до последних дней, так и не простила меня за то, что я тебя обидел. Умерла от инфаркта, неожиданно быстро. Отец и Наиль вспоминали о тебе редко, то ли забыли, то ли меня щадили, не знаю.

Амир помолчал, потом перешёл к теме, которая его волновала больше всего.

– Ленар был прав, я глупец, Савия. Если я буду на коленях умолять тебя, сможешь ли ты меня простить? Я тоже заплатил достаточно за свои ошибки. Жизнь без любви, оказывается, пуста.

Из-под всё ещё длинных ресниц Савии на руку Амира, которая сжимала пальцы Савии, упали прозрачные капли.

– Прежде всего я виноват в том, что мы не сумели сохранить выпавшее на нашу долю счастье. Но и ты, Савия, почему так поторопилась выйти замуж, немножко подождала бы, когда я перебешусь. Говорят же, поспешишь, людей насмешишь.

Савия долго молчала. Что толку сейчас вступать в спор, обвинять друг друга. Жизнь-то уже прошла. Не всё ли равно, простит она его или нет, прошлого не вернёшь.

– Жизнь, оказывается, как летний дождь, не успеешь оглянуться, уже и прошла. Теперь, Амир, только Бог нам судья. На земле ведь столько людей, вообще не встретивших свою любовь. Так что мы всё же счастливее их, – проговорила Савия и постаралась улыбнуться. Правда, улыбка у неё получилась горькой. Не зря говорят, судьба играет человеком…

2009

Рассказы

Круто погостили

Накип своей навязчивой идеей непременно успеть до осенних дождей слегка проветриться, подышать деревенским воздухом, старого друга навестить, себя показать вымотал Талипу всю душу. Оставалось лишь дивиться, каким обходительным, каким остроумным может быть человек, когда добивается своего! Испытующий и в то же время молящий взгляд, направленный на Талипа, словно говорил: «Ну не оставишь же ты меня одного на этом сложном жизненном пути?»

Талип, длинный, как тень в час послеполуденного намаза, коротко стриженный, с проседью, хоть и не собирался особо сопротивляться, всё же попытался привести кое-какие доводы, впрочем, не совсем убедительные даже для него самого:

– И что, и где это нас так жаждут видеть, не иначе как нахальное чадо какого-нибудь чиновника не сумело сдать экзамен по моему предмету?

– Да нет, совсем не то. – Накип для убедительности махнул рукой. – Просто глава администрации Нерестинского района Фагим Юзликеев давно зовёт в гости. Говорят, душа у него широкая, как кыпчакские степи, в которых он родился и вырос, о его гостеприимности ходят легенды. Мы когда-то учились с ним вместе в саратовской партшколе. Моя дружеская поддержка ему не раз пригождалась.

– Проясни свою мысль, – сказал Талип просто из желания поддержать разговор.

– Ну, например, многие экзамены он сдал, пользуясь моими конспектами. Кстати, он тоже, как и ты, человек науки, доктор, только не знаю точно, каких наук. Я его предупредил, что приеду со своим другом, кандидатом экономических наук, преподавателем университета. Пообщаетесь с умным человеком.

– Отправляться в дальний путь, надеясь только на твои конспекты, не знаю, не слишком ли это рискованно? Что было, то было. Да и любой факт можно истолковать по-разному. Например, в какой-нибудь мужской компании он мог ляпнуть: «Накип Мухаметов ходил в отличниках, списывая с моих тетрадей, четыре года я тянул его, как бурлак баржу».

Своим шутливым замечанием Талип затронул тонкие струны своего собеседника. Неумение приятеля иногда отличить шутку от серьёзного разговора забавляло Талипа, он получал удовольствие от подобных дешёвых поддразниваний. А Накип, искренне верящий во всё, чему учили в партшколе, сомневаться в величии тех времён, иронизировать по их поводу никому не разрешал, кроме Талипа.

Ибо узы дружбы между ними были на удивление крепкими. Не нашлось такой силы, которая могла бы их разорвать. Людям, не знавшим истории их знакомства и сближения, эта дружба казалась весьма странной: совершенно