Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

душу и разум вывернули наизнанку. Такое перевоплощение повергло Савию в ужас, она ничего не понимала, не знала, как себя вести, что делать. «Неужели это тот самый Амир, влюблённый в неё до безумия? – недоумевала она. – Неужели это с ним она все ночи напролёт гуляла по деревне, мечтая о совместной долгой и счастливой жизни, о создании образцовой семьи? Не он ли соловьём заливался, клянясь ей в вечной любви, в серьёзности своих намерений. Видимо, какая-то другая женщина вытеснила её из сердца Амира. А она, дура, поверив какой-то там телеграмме и сладким речам старика Гатауллы, заточила себя в четырёх стенах чужога дома, весь год – никакого клуба, никаких кино или гостей, только медпункт и дом. Вот и осталась у разбитого корыта». После трапезы, ничего не подозревающая мать, по своей наивной простоте предложила:

– Дети, я вам постелю в передней комнате. И банька у меня готова, Амиру с дороги помыться, наверно, хочется. Наиль, а ты ложись в большой комнате, с нами.

После этих слов Амир резко вскочил с места:

– Я пойду спать в сарай, на сеновал, – заявил он и, схватив первую попавшуюся подушку, поспешно вышел, хлопнув дверью. Воцарилось напряжённое молчание. Всем стало неудобно друг перед другом, каждый чувствовал себя виноватым. Наиль с отцом последовали за Амиром. В самом тяжёлом положении, конечно же, оказалась посторонняя в этом доме Савия. От обиды и чудовищной несправедливости у неё задёргались брови, губы дрожали, по лицу пошли красные пятна. Она достала из шкафа свои сумки, бросила их на пол и начала в них заталкивать вещи, с которыми она пришла в этот дом, и новые вещи, которые она подготовила к свадьбе и к первой брачной ночи.

– Что случилось, дочка? Я ничего не понимаю, – искренне недоумевала Хадича-апа.

– Со мной ничего не случилось, Хадича-апа. Я успела полюбить вас как родную мать. Поверив вашему легкомысленному сыну, желая спасти его от тюрьмы, я согласилась на это сомнительное предложение по телеграмме, пожертвовала своей молодостью, ни один мужчина даже руки моей не коснулся. Берегла себя для Амира – и вот благодарность! Теперь я униженная, брошенная жена! Прощайте!

Сказав всё это, Савия слегка дотронулась кончиками пальцев до плеча застывшей в недоумении матери, и быстро, схватив свои сумки, шагнула за порог, в тёмную ночь.

Наиль с отцом чувствовали, что происходящее очень серьёзно и трагично, но верить в это не хотели. Мало ли что бывает между молодыми, милые бранятся, только тешатся. Направляясь к Амиру на сеновал, они были уверены, что сумеют, как говорится, взять ситуацию под контроль, но не тут-то было. Амир был упрям и не хотел слышать никаких разумных доводов.

– Вы ничего не знаете! – кричал он, опасно блестя глазами. – Если хочешь узнать, что творится у тебя дома, спроси у соседа, говорят. Эх вы, не уберегли, не доглядели…

– Савия-то в чём виновата? Она так тебя ждала, твоё имя не сходило у неё с языка.

– Она в своём медпункте путалась с другими мужчинами.

– Нет, брат, это неправда, клевета чистой воды. Я сам свидетель, Савия ни с кем не встречалась, из дома никуда не выходила, – искренне убеждал брата Наиль.

– Да ей ничего не стоит обвести вас вокруг пальца. Она, говорят, ходила по ночам, будто бы к больным по срочному вызову. А кто знает, куда она ходила на самом деле. Она одна во всём здании медпункта, делай, что хочешь. Но люди видели и мне сказали. Всё, вопрос исчерпан! – отрезал Амир и повернулся на другой бок.

– Пора бы уже хоть немножко своим умом жить, – горько укорял сына Гатаулла-абый, чувствовавший себя ответственным за создание новой семьи. – Ты несправедлив к Савие. Она ждала тебя честно и преданно. Такую красивую, умную и воспитанную девушку ты не встретишь больше и вряд ли будешь счастлив.

Отец безнадёжно махнул рукой и, окончательно расстроенный, вышел из сарая. Как ни старался Амир внять доводам родственников и принять правильное решение, которое лежало у него где-то глубоко в подсознании, но никак не мог пересилить собственную гордыню. Чёрная ревность, усиленная действием алкоголя, отравляла его сознание, подавляя в нём любовь и не давая возвыситься над обычной бытовой сплетней.

– Дыма без огня не бывает! Уходите все! Никого не хочу видеть, не хочу жить! – кричал он, почти рыдая, и, сжав кулаки, начал бить ими по расстеленному сену.

Наиль побоялся оставить брата в таком состоянии одного. Он остался с ним на сеновале и предпринял ещё несколько попыток к восстановлению справедливости, но, так ничего не добившись, уснул. Амиру же было не до сна. Всю ночь, самую горькую ночь в своей жизни, он ни на минуту не сомкнул глаз. Впрочем, как и Савия.

Савия со своими баулами вернулась к той бабушке, у которой она жила раньше. Задыхаясь от обиды, оплакивая свою несчастную судьбу, которая, видимо, в недобрый час привела в эту далёкую от её дома деревню, чувствуя себя униженной и оскорблённой, она ненадолго задремала только под утро. Это было началом их жизненной трагедии.

Утром, спустившись с сеновала, Амир узнал, что Савия ушла. Всей душой он желал, чтобы она вернулась, успокоила его, сказав, что это неправда, или, если это правда, упала бы перед ним на колени и просила прощения. А он? Смог бы он её простить? Нет, в тот момент он не был способен на это. Лучше бы всё оказалось ложью. Хоть бы она пришла и тогда… Амир никак не мог чётко сформулировать свои желания, душа разрывалась от тоски по любимой и от ревности.

Савия же, так и не узнавшая, в чём дело, тоже всей душой желала, чтобы Амир пришёл за ней, упал перед ней на колени, умолял её простить за его недостойное, неадекватное поведение.

Так два молодых сердца, созданных друг для друга, каждый ожидая серьёзного шага от другого, и ни один не нашедший в себе силы сделать его первым, обрекли себя на трагическую судьбу. Их любовь, как машина без тормозов, пущенная под откос, прошла все этапы падения. От серой тоски до чёрной ненависти друг к другу. Эта история повлияла на всех членов семьи. Гатаулла-абзый, считавший себя виноватым перед Савиёй, стал угрюмым, необщительным, старался как можно больше времени проводить на работе. Наиль перестал подшучивать над братом, стал более серьёзным и почти перестал разговаривать. Обиженная на своего сына, Хадича-апа стала меньше улыбаться, общалась в основном со своим домашним скотом. Хотя она по-прежнему вовремя стирала одежду, топила баню, готовила еду, Амир чувствовал, что её отношение