Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

– Похоже, вы очень ревнивы, мой друг. Времена Отелло уже прошли. Не забывайте, что я медработник. Деревня у вас большая, и больные в ней не переводятся.

Амир снова открыл было рот, чтобы кое-что прояснить, уточнить, но Савия была уже далеко.

Он тоже направился домой, по дороге мучительно ломая голову над тем, что могут значить её слова: «Амир, вы мне нравитесь», и эти её сомнения о том, любовь это или не любовь. Может быть, она сказала это просто так, чтобы утешить военного человека, прибывшего в отпуск, или в благодарность за то, что он её проводил, а может, чтобы отвязаться побыстрее, как от назойливой мухи. А если и правда, как сказал Наиль, парни возле медпункта штабелями лежат, и он только зря время на неё тратит? Амир пытался включить холодный рассудок и критически оценить ситуацию, но его физическое и духовное состояние были полностью во власти чувств и никак не подчинялись разуму. Сколько бы Амир ни внушал себе, что нельзя поддаваться животному инстинкту и терять внутреннюю свободу, но всё безрезультатно, и на другой же день какая-то высшая сила против его воли привела его к краснокирпичному зданию медпункта. Однако когда он вошёл внутрь, то увидел перед собой неожиданную, довольно неприятную картинку: на одном из стульев по-хозяйски развалившись сидел молодой человек с пышной кудрявой шевелюрой, с густыми чёрными бровями и тоненькими чёрточками усов. Это был, как выяснилось, школьный учитель Ленар. Он, приподнявшись, по-деловому, быстро поздоровался с Амиром за руку и, тут же повернувшись в сторону медсестры, проговорил: «Ладно, Савия, значит, договорились, больше напоминать не буду» – и, процедив сквозь усы в сторону Амира «до свидания», быстро вышел из комнаты. Пока Амир топтался на месте, не зная, что сказать, как относиться к увиденному, со стороны шкафчика с лекарствами послышался необыкновенно приятный голос медсестры:

– Что, опять палец беспокоит? Рана почти зажила и перевязка уже не требуется.

– Да нет, не палец, сердце нестерпимо ноет, потому и пришёл. Но я опоздал, кажись…

– От сердца могу дать корвалол, пожалуйста, – сказала девушка, и, достав из своего стеклянного шкафчика маленький флакончик, начала открывать его.

Амир, как учёный попугай, продолжал твердить одно и то же:

– Кажется, я опоздал. Нашлись, кажется, другие любители корвалола. Мою боль корвалолом не снять.

– Вы что, приревновали, что ли, меня к Ленару? Действительно, можно к нему приревновать. Хорош собой, имеет высшее образование. Один его взгляд чего стоит – горячий, напористый, как у быка, – продолжала Савия поддразнивать Амира.

– А мне его глаза показались холодными, как у змеи.

В этот момент Амир не в состоянии был оценить какую-либо шутку. Пальцы его инстинктивно сжались в кулак, как тогда с этим хохлом Досенко. Не в силах себя сдержать, он выскочил на крыльцо. Сразу же вслед за ним вышла и Савия.

– Товарищ моряк, вы, оказывается, чрезвычайно горячий человек. Вернитесь, пожалуйста. Вы что, шуток не понимаете? Просто Ленар согласился отвезти на своей машине в райцентр, в больницу, одного моего больного.

– В каждой шутке есть доля правды, говорят, что же я должен думать, – продолжал ворчать Амир, вернувшись в комнату и, внезапно осмелев, заключил девушку в свои объятия. Не ожидавшая такого поворота событий, Савия и сама на мгновение прильнула к Амиру, но, как бы опомнившись, быстро отстранила его от себя.

– Вы что? Все окна открыты, я на рабочем месте, нас не поймут. Если хотите, приходите вечером в клуб.

Как он мог не хотеть! С тех пор молодые все вечера стали проводить вместе. Под лунным сиянием они исходили деревенские улицы вдоль и поперёк. Болтая сначала о пустяках, потом переходя на глубокие философские темы типа того, что только любовь, только чувства, отличающие человека от животного, составляют основной смысл этой трудной и сложной жизни.

Хотя Савие очень нравился этот морячок с широким выпуклым лбом, крепким носом, выдающимся вперёд волевым подбородком и глубокими грустными глазами, но всё же далеко заходить в своих отношениях с ним она не спешила, да Амир и сам, как говорится, не хотел гнать лошадей, он довольствовался её губками цвета спелой вишни и тонкой талией – и всегда был очень воодушевлён. Обычно немногословный, он вдруг стал таким речистым, как ребёнок, который долго не разговаривал и, наконец-то, у него развязался язык, и он никак не может остановиться:

– Савия, ты моя первая и последняя любовь. До тебя я никому не открывал душу. Я влюбился в тебя ещё до того, как тебя увидел, как только мой брат Наиль рассказал мне о тебе.

– Очень хочется верить, – сказала девушка грустным тоном, – обычно мужчины не спешат раскрыть душу, а ты кажешься очень искренним.

– Ты постарайся услышать мелодию моей души, она рвётся из самой её глубины, как ураган на море. Когда ты рядом, мне хочется упасть к твоим ногам, целовать подол твоего платья. Я не делаю этого только потому, что боюсь, что ты сочтёшь меня сумасшедшим. Временами я и сам страшусь своей внезапно вспыхнувшей любви, боюсь за себя, я ревную тебя ко всему свету.

Амир откровенно выплёскивал всё, будто давно накипевшее у него на душе. Хотя слова его казались Савие несколько высокопарными, но она хотела им верить, ибо они вызывали в её душе ответные чувства. У обоих глаза сияли, излучая любовь друг к другу.

Считанные дни отпуска пролетели, как один миг. В один из дней Амир сделал Савие предложение, попросил её стать его женой, но Савия его предложение обратила в шутку.

– Амир, давай не будем спешить, ты отслужи сначала. Пока ты и так человек подневольный, зачем тебе ещё одна цепь, хотя, может, и шёлковая.

– Как тебя понять? Какая цепь? Разве всю жизнь быть вместе с любимым человеком – это значит быть на цепи? Глядя на своих родителей, я бы этого не сказал.

Савия не стала пояснять и уточнять свою мысль.

– Я буду с нетерпением ждать твоего возвращения, верь мне, – сказала она, серьёзно глядя ему в глаза.

Однажды Амир проснулся от шума дождя, барабанившего по крыше. Вот уже и наступило, оказывается, время, когда лето в полном соответствии с законами природы начинает потихоньку сдавать свои позиции. Это был последний день его отпуска, завтра он уже должен быть на крейсере, иначе это будет грубейшее нарушение армейской дисциплины. Капитан, и без того неохотно отпустивший его в отпуск, и особенно зловредный заместитель капитана – секретарь парткома, не упустят возможности придраться к нему и продлить срок службы или даже, чего доброго,