Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Сын казаха, сам еще недавно пасший скот, я пожалел и овечку и ягненка. Мне захотелось вытащить животных на берег. И я, перепрыгивая с одной льдины на другую, устремился к ним. Я уже был совсем близко, но вдруг овца испугалась и побежала от меня. За ней потрусил и ягненок. Они вот-вот могли очутиться в воде. Я зло выругался и, охваченный своим обычным болезненным упрямством, погнался за ними по скользкому блестящему льду. Я уже не мог остановиться. Поскользнувшись у кромки льдины, я растянулся плашмя, но успел схватить овцу за заднюю ногу. Я приподнялся и в это же самое время очутился на грани двух льдин. Быть бы мне под водой, однако моей неожиданной спасительницей оказалась овца. Я ведь крепко ухватился за нее и сумел удержаться на поверхности. К нам, не желая отставать от матери, подбежал и ягненок. Я его взял под мышку и, волоча за шею сопротивляющуюся овцу, попробовал добраться до берега. Но тут сгрудившись, льдины снова пришли в движение. «Наверное, бог меня проклинает», — вздрогнул я. Однако своего намерения не оставил и продолжал этот трудный путь вместе с животными. Еще рывок, еще усилие, и между мной и берегом оставалась довольно широкая полоса воды.

— Прыгай! — услышал я громкий голос и, устремившись взглядом в его сторону, увидел старого казаха. Он с удивлением и страхом смотрел на меня из прибрежных зарослей тугая.

— Прыгай! — снова взволнованно крикнул старик. — Здесь мелко, ты не утонешь. А если сейчас не спрыгнешь, уплывешь бог знает куда.

Не расставаясь с овцой и ягненком, я спрыгнул и по грудь погрузился в воду.

— Отпусти их, они и сами выплывут! — беспокоился за меня старик. — Выходи сюда скорее.

Я последовал его совету и отпустил овцу с ягненком; они поплыли, и я почти одновременно с ними выбрался наконец на берег.

Мои овечки безмятежно сушились на уже ослабевшем ветру и пощипывали мокрую маленькую траву.

— Сохрани тебя аллах! — радостно и сокрушенно покачал головой старик. — Лишь бы не простыл, не заболел… Быстрей раздевайся и выжми свою одежду. А вон там, в арбе, у меня большая шуба. Заворачивайся в нее, согрейся. Выжимай, выжимай… А уж как следует высушим у нас дома.

Я спросил старика, близко ли его дом.

— На краю города, возле водяной мельницы!

Я закутался в просторную овчинную шубу и чувствовал, как начинает проходить озноб после моего невольного купанья.

— А лошадь-то у вас найдется?

— Что же ты думаешь, я сам таскаю арбу? Конечно, есть! Уже запряжена. Скоро и поедем. Здесь я топливо заготавливал: тугай. Как увидел тебя на льдине — забеспокоился. Но ты, оказывается, настоящий джигит. И ловко же ты спас овцу с ягненком. Ты, наверное, вырос на пастбищах и любишь скот.

— Я же сын казаха, аксакал. Я жил в ауле и пас отары. Это все — родное для меня. А овцу с ягненком мне хочется подарить вам.

Старик не согласился принять этого моего подарка, убеждал меня, что я потратил слишком много сил для спасения животных, и хотя бы потому они теперь по праву принадлежат мне. А я, в свою очередь, говорил, что овцу принесло льдиной прямо к тем зарослям тугая, который он заготавливал на дрова.

— Ну, ладно. Давай этот разговор продолжим у меня дома.

Я сказал ему, что у меня есть дела в городе.

— Как же ты пойдешь в мокрой одежде.

— Очень тороплюсь, поэтому и вытерплю.

— А если бы тебя далеко унесла льдина!

— Не случилось же этого, — улыбнулся я в ответ.

— Ой, не будь дураком! — старик заговорил внушительно, серьезно, — и дед помрет, найдется время похоронить, и верблюд заболеет, найдут время его прирезать! Что ты спешишь, словно кровь рядом льется?

— Нет, дорогой аксакал! — мой голос тоже звучал твердо. — Пусть сейчас кровь не льется, но это может случиться очень скоро. Вот я и торопился, я хотел перейти реку ночью по льду, а меня, как видишь, понесло на льдине. И если уж остался жив, то пойду, куда задумал.

— Ты хоть переоденься у нас в доме. Найдем тебе одежонку.

Я согласился. Мы погрузили в арбу с дровами овец, сели рядом и поехали. Шуба хорошо согрела меня в это холодное весеннее утро. У себя в доме старик снова меня уговаривал отдохнуть, успокоиться, подкрепиться, но я стоял на своем.

— Ты и вправду очень торопишься. Не буду тебя задерживать. Хочешь, тебя отвезет мой сын-подросток? Он еще спит. Разбужу, и на этой лошади сразу доедешь.

Меня растрогала забота старика, но я решил идти пешком.

— По грязи тебе долго шлепать. А сыну все равно надо ехать. У нас есть дела в городе. Подожди, достану сейчас тебе одежонку.

— Хорошо бы казахскую, аульную, — попросил я старика.

— А у нас городской и нет.

И через несколько минут я стал похож на бедного аульного джигита. Хотя надо сказать, что одежда, которой снабдил меня старик, пришлась мне впору. И, главное, этот наряд очень годился для исполнения моих намерений.

— Ты, конечно, возьмешь с собой мокрую одежду и овец? — спросил меня старик.

— Я же подарил вам овец, аксакал. А одежда тоже пусть остается. Ее на днях я, может быть, возьму.

Старик многозначительно посмотрел на меня:

— От бога я возьму милость, от человека — нет. Я всю жизнь работаю на мельнице. Мне хватает моего заработка. Мне не нужно ни чужого скота, ни чужой одежды. Запомни, милок, когда бы ты ни пришел, все твое, что ты здесь оставил, будет целым.

Поблагодарив честного аксакала, я с его сыном-подростком тронулся в путь. Когда мы достигли окраины города, ветер утих, тучи разошлись и солнечные лучи сразу согрели и землю и воздух.

— Ну, мальчик, — сказал я своему возчику, — спасибо тебе, здесь я сойду.

— А может быть, вам дальше надо, давайте отвезу…

— Нет, отсюда мне совсем недалеко, — ответил я. Мне не хотелось показывать даже мальчику свою будущую засаду. Я спрыгнул с арбы. — Передавай привет отцу. И, кстати, скажи, чтобы не ждал меня.

Он ничего мне не ответил, и я пошел своей дорогой. Город был совсем пустынным в этот сравнительно ранний утренний час. Не обращая внимания на грязь, я старался идти как можно быстрее. Мне казалось, если кто-нибудь узнает, что я здесь — весть об этом немедленно распространится по всей Кзыл-Орде, и жители высыпят на улицу, чтобы только взглянуть на меня.

Наконец, я увидел дом Корсака с вынутыми оконными рамами и дверьми. Здесь тоже было безлюдно. Я забрался под камыш,