Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

человек, медленно прохаживающийся по перрону взад и вперед, и чем больше вглядывался я в него, тем тревожнее билось мое сердце. И вдруг я узнал его: это был Еркин Ержанов, друг моей юности, наш неутомимый волостной.

— Агай! — воскликнул я и порывистым движением крепко обнял его. Мог ли я в эти минуты удержаться от слез?..

— Боже мой, ты ли это? — В голосе Еркина слышался испуг. Прижимая меня к груди, он воскликнул:

— Из лагеря, Буркут?

Разжав объятия, он поцеловал меня в заплаканные глаза, окинул внимательным взглядом:

— Как ты возмужал, дорогой. Настоящий богатырь. Да и приоделся неплохо. Хорошо, Буркут, выглядишь…

— На душе у меня еще лучше! — И я протянул Еркину паспорт со своей лагерной характеристикой.

Он внимательно прочитал мои документы и долго тряс мою руку:

— Поздравляю, крепко поздравляю тебя, путь перед тобой теперь открыт.

— Спасибо, Еркин! Большое спасибо! Ты верь мне. Я уже не сын бая, чуждый труду. Прежде я бесился с жиру, метался, заблуждался, кончил тяжким преступлением. А теперь я простой труженик, советский человек. Настоящий советский человек. Ты верь мне, Еркин, верь. Школа труда была у меня не из легких, но я прошел ее. И после этой школы я всю остальную жизнь проживу честно. Можешь в этом не сомневаться.

Взглянув в глаза Еркину, я увидел, что он верит мне…

Сразу же за тупиком, где стоял вагон, начинался лесок. В раннюю осень, сухую и теплую, запах хвои, трав и коры, мягкий лесной запах успокаивает и умиротворяет. Еркин и я вдыхали его полной грудью.

— Так неожиданна наша встреча! — сказал я. — Вот смотрю я на тебя и вижу облик всего моего родного народа… Хочется говорить и говорить. Где нам лучше всего продолжать беседу — в вагоне или здесь, в лесочке?

— В вагоне слишком много чужих людей. Они будут стеснять нас. Ты иди, оставь там свой мешок, а потом до отхода поезда погуляем под соснами.

И мы ходили вдвоем, вдыхая хвойный аромат, как в далекой юности аромат степной полыни.

Еркин рассказывал о себе. Он был на советской работе в аулах до тридцать первого года, а потом его послали на трехгодичные курсы при Московской высшей партийной школе. Потом его взяли в аппарат ЦК партии Казахстана. Сейчас, оказывается, он возвращался из Кустаная после хлебоуборки. Еркин поделился со мной своими мечтами.

— Мы с тобой, Буркут, тургайские. Мне впервые довелось повидать кустанайский чернозем. Ну и жирная земля. Где еще можно увидеть такую плодородную почву? А мы, можно сказать, и сотой части как следует не используем. Буду говорить в ЦК. Должно же наступить время, когда это богатство не будет пропадать.

Еркин замолчал, я подумала о том, что многое изменилось в наших родных степях, а со временем изменится еще больше. Я вспомнил об одной странности своего характера, — о болезненном упрямстве. Я от него не избавился даже в лагере. После своего преступления я отрезал себя от Казахстана, будто все мои земляки были повинны в моих бедах. Находясь в лагере, я не писал в родные края, не подавал никому весточки, где я нахожусь. Я был настолько упрям, что не воспользовался лагерной библиотекой, чтобы выписать из Казахстана несколько газет и журналов. Понятно, о жизни нашей республики я знал очень немногое, случайно прочитывал то, что попадалось мне на глаза со страниц московских изданий, поэтому рассказы Еркина звучали для меня небывалой новизной. Все мне открывалось впервые. Дележ байских земель между трудящимися крестьянами в 1927 году, когда я был осужден, конфискация имущества крупных баев и феодалов, начало колхозного строительства.

Еркин нарисовал мне картину борьбы за создание колхозов и объяснил мне сущность перегибов, допущенных в то время, когда казахстанскую партийную организацию возглавлял Ф. Голощекин. В результате слишком крутых мер сельскому хозяйству республики, в особенности животноводству, был нанесен большой ущерб. Впервые я услышал от Еркина имя Мирзояна, исключительно деятельного, способного человека, быстро завоевавшего уважение казахстанцев.

— Знаешь, как быстро у нас растет экономика и культура? Ты, пожалуй, не узнаешь Казахстана…

Я все-таки решился задать Еркину вопрос и о своих родителях. Он очень удивился, что мне неизвестна их судьба. Да, конец моего отца был еще более горьким, чем я предполагал. Осенью тысяча девятьсот двадцать шестого года он собирался неподалеку от города Термеза перейти советско-афганскую границу. Его обнаружили пограничники, пытались задержать, но он пустился бежать, и тут его настигла пуля. Имущество родителей было конфисковано. Мать и другие родственники переселились на Урал. И, как слышал Еркин, живут сейчас в Тал-Кале…

Рассказал мне Еркин и о разгроме алашордынцев. Почти все они, если не считать единиц, находились еще в местах заключения.

Еркин, вероятно, не упомянул бы о Батес из боязни коснуться моей душевной раны, если бы я сам не спросил о ней. И я узнал, что она закончила Кзыл-Ординский институт, вышла замуж за своего однокурсника Акпака Адамбаева и учительствует в семилетней школе в одном из районов Акмолинской области.

— Во время весеннего сева нынешней весной я был в этом районе и заехал к Батес, — Еркин говорил, а сам внимательно смотрел на меня. — Живут они дружно, и муж очень уважает ее. Есть у них сынок, есть и дочка. Мать Жания и братишка Сеил вместе с ними. Каракыз умерла. Детей воспитывает бабушка. В доме полный достаток, и все так уютно, хорошо.

Еркин прервал свою речь, как бы задумавшись о чем-то. Потом дотронулся своей ладонью до моей руки.

— Не буду ничего утаивать, Буркут. Мы вспоминали и тебя. Она совсем не стесняется говорить при муже о своей молодости, о своих прежних чувствах к тебе. Кажется, это и не очень беспокоит Акпака. Но, знаешь, я понял, что в душе она продолжает любить тебя. Она мне сказала очень откровенно:

«Я чуть похожа на Татьяну, но нашего времени. Вот мой муж, моя семья, но как я желаю, чтобы он, горемычный, вернулся живым и здоровым». Акпак тогда полушутливо спросил: «Ты что же, при встрече обнимешь его?» И она без всякого смущения серьезно ответила: «Да».

— Ну, а ты? — обратился Еркин уже ко мне. — Как теперь ты встретишь Батес?

— Во всяком случае я ничего не сделаю такого, что может взволновать или замутить ее спокойную жизнь.

…И этот день встречи настал для меня скорее, чем я мог предполагать.

Я остановился в Алма-Ате на квартире у Еркина в небольшом аккуратном домике, скрытом в тени фруктовых деревьев. Радостно встретившая меня женгей Баршагуль по-родственному ухаживала за мной. Спустя несколько дней она мне