Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Мне было очень хорошо видно все происходящее на улице сквозь щели, а камыш меня надежно скрывал

Я бережно держал в своей руке пистолет, который незаметно для старика сунул за пазуху, когда переодевался в сухую одежду. Я с тревожным нетерпением ждал появления студентов. Я хотел увидеть их, торопящихся в институт, шутливых и смеющихся, увидеть, как по обычаю молодости, они идут, взявши друг друга под руки. Я решил пристально всматриваться в них, чтобы сразу отыскать Батес и Мусапыра. Особенно Мусапыра, которого я должен уложить метким выстрелом из револьвера!

…Уже проходили студенты мимо меня, но их все не было и не было…

Вдруг показалась Батес. Она шла в сопровождении незнакомых мне джигита и девушки. Она была такой же веселой, как остальные. И, взглянув на нее, я подумал, что она смирилась со своей новой жизнью и поверила зимой моему обещанию, что я больше не трону ни ее, ни Мусапыра.

Прошла Батес, прошла беспечная и веселая. Я решил теперь ждать до полудня, когда она будет возвращаться домой. Может быть, ее будет провожать Мусапыр, как говорил мой родич.

Пять-шесть часов, проведенных мною в камышовой засаде, показались мне пятью-шестью долгими годами. Терпение мое начало уже истощаться. А тут, словно издеваясь надо мной, на верхушку моего укрытия взлетел петух и принялся без устали кукарекать. Каждое его «кукареку» ударяло меня железом по темени. Я тихонько возгласом «кыш» пытался прогнать его, но его нисколько не пугал мой шепот. Я пробовал слегка тряхнуть камыш, но петух продолжал горланить. Что за чудеса?.. Уж не один ли из моих врагов обратился в эту крикливую птицу. Я ударил его камышинкой, и только тогда он удалился. Но тут новая беда подстерегала меня. Как бы в насмешку надо мною стая собак рядом затеяла яростную драку. Впрочем, скоро и собаки умчались куда-то в другой переулок. Я даже начал скучать по ним и по крикливому петуху. А злость бередила мне душу и до краев наполняла сердце. Злость и ожидание переполняли меня… Что же мне теперь делать?

И неожиданно я услышал песню. Ее пели два голоса — мужской и женский. Я всмотрелся и увидел Батес с Мусапыром. Уж не бред ли это? Я протер глаза. Нет, не бред. Это они идут под руку. Их лица радостны, песня льется из уст.

На какое-то мгновенье во мне вспыхнуло желание не омрачать эту радость. Эта искра была яркой и быстрой, как падучая звезда в темной ночи. Промелькнула и исчезла. И снова пожар гнева и мести охватил меня, и я уже не мог избавиться от него. Я вспомнил слова Лермонтова, которым зачитывался в последние годы и считал своим пророком: «О самолюбие! Ты рычаг, которым Архимед хотел приподнять земной шар!» Я повторил эти слова, как молитву, и почувствовал в себе новые силы.

С револьвером в руках я выскочил из камыша и появился перед Батес и Мусапыром. Они замерли в испуге. «Аллах!»- крикнула Батес, вырвалась из рук Мусапыра и попятилась назад. А он, ошеломленный, продолжал стоять на месте. Я страшно выругал его и нажал на спусковой курок пистолета. Осечка. Я снова начал взводить курок. Мусапыр воспользовался этим, побежал и нырнул в зияющий проем окошка дома Корсака. У меня потемнело в глазах, я ничего не видел, кроме своего врага, и бросился вслед за ним. Когда я впрыгнул в дом, то очутился лицом к лицу с Мусапыром. В руках он держал кетмень.

Я снова бешено отругал его, а он, почему-то не замахнулся кетменем, а смотрел на меня, странно осклабившись, и мычал что-то бессмысленное, нечленораздельное.

— Е-е-е-е!

— Вот тебе — е-е-е-е! — воскликнул я и, схватив его вместе с кетменем, с размаху бросил вниз лицом на деревянный настил. Я взобрался на него верхом, а он даже не пошевельнулся.

Шапка Мусапыра отлетела куда-то в сторону, я изо всех своих сил ударил его пистолетом по голой макушке. Мне хотелось ударить еще раз, и я уже поднял пистолет, но тут его кровь горячим фонтаном брызнула мне в лицо и мне показалось, что вытекли мои глаза. Я прикрыл лицо ладонью…

…Не помню, что было после этого со мной. Когда я пришел в себя и осмотрелся, то увидел, что лежу в тесной каморке с наглухо закрытой дверью и узким, заделанным решеткой окном.

БАХЫТ — СЧАСТЬЕ

(Эпилог)

Суд рассмотрел мое преступление. Меня приговорили к десяти годам. Это наказание я отбывал в лагере, расположенном в дальневосточной тайге. Но пробыть там мне пришлось не десять лет, а всего семь.

Заключенные в лагере работали на лесозаготовках. Засучил и я рукава и, поплевав на ладони, усердно принялся за дело. Молодому и сильному джигиту любой труд, стоит ему захотеть, будет по плечу. Ежедневно я выполнял самое меньшее полторы нормы, обычно же две, а то и все три. Мне уже говорили, что если и дальше так пойдет, десятилетний срок мне сократят вдвое. К несчастью, не прошло и года, как на меня свалилась беда, — я заболел цингой. Поправляться мне пришлось долго. Почти год я никак не мог собраться с силами. Но молодость взяла свое, и я опять принялся, не покладая рук, за дело. Так через семь лет после заключения я выехал в родные края.

В лагере я работал не только на заготовках леса. Я прошел двухлетние медицинские курсы и стал фельдшером. И, что удивительнее всего, часто очень удачно врачевал своих пациентов. Кроме того, я заведовал библиотекой. Лагерная библиотека была совсем маленькая. Насчитывалось всего несколько десятков книг. А ко времени моего освобождения она разрослась до трех тысяч. Малограмотным заключенным книги читались вслух. И одним из самых неутомимых чтецов был я сам. Я работал в клубе, помогал выпускать стенную газету, и в довершение стал киномехаником. Словом, не было в лагере такой культурной работы, в которой я не принимал бы участия.

И вот я еду в поезде полноправным гражданином с хорошей характеристикой. Через несколько дней я вышел на Новосибирском вокзале и в справочном бюро узнал, что в одном из тупиков находится вагон «Караганда — Алма-Ата», который скоро будет прицеплен к новосибирскому составу. Я взял в кассе плацкарту в этот вагон и отправился его искать.

Вагон найти было не так трудно. Но тут моим вниманием до конца завладел