Кошки не ходят на работу - Стейси Ю

Их разговор меня озадачил. Джеймс вовсе не умалял своих достоинств, он говорил правду. Изабель молча теребила рукав.

Миссис Хартли принялась рассказывать очень длинную историю о том, как Джеймс и Изабель вместе строили замки из песка. Она смотрела на меня особенным взглядом, словно говорящим: видишь, какой Джеймс одаренный. Мне казалось очевидным, что я и так в курсе, какой Джеймс одаренный, раз уж мы встречаемся, но потом я сообразила, что не смогу привести ни единого факта в доказательство его одаренности. А миссис Хартли тем временем вспоминала, как в шестом классе Джеймс прочитал книгу об архитектуре двадцатого века и потом целый день строил из песка замок в стиле брутализма. Изабель попыталась его скопировать, но у нее получилось что-то «постмодернистское» – последнее слово миссис Хартли произнесла так, будто ее дочурка совершила преступление.

– Хотя, – отметила она, прежде чем залиться смехом, – его обрушение под напором прилива было очень в духе двадцатого века.

Я искренне не понимала, что за хрень она несет. Поначалу я надеялась вставить что-нибудь про Ротко, но у меня даже не было возможности вклиниться в беседу. Джеймс оживленно жестикулировал и продолжал разговаривать писклявым голосом Микки Мауса, который никак не вязался с его лицом. Изабель кивала, хотя являлась мишенью для каждой шутки матери. Мистер Хартли не говорил совсем ничего, лишь лучезарно улыбался, будто испытывал редкое, только ему доступное блаженство.

Мне же не удавалось придумать ни одной фразы, которая не звучала бы натянуто или плоско. Я раньше никогда не выпивала в по-настоящему взрослом обществе и сочла этот опыт бесчеловечным: остальные с каждым глотком оживлялись и открывались с новых сторон, а я лишь тупела. Я решила перенести внимание на собаку, которая лежала под столом, тяжело и часто дыша. Прикосновение к шерсти оставило на руке легкое, как паутинка, ощущение, и я заскучала по Силвер. Собака тихонько заскулила, как только я убрала руку.

– Прости, но я больше не хочу тебя трогать, – прошептала я. Собака засучила лапами. Пришлось сделать над собой усилие и гладить дальше.

– И все-таки, – провозгласила миссис Хартли, отдышавшись от смеха, – давайте вернемся на землю.

Собака посмотрела на меня, почувствовав, что я отвлеклась.

– Не волнуйся, – успокоила я, – я никуда не делась.

– Прости, дорогая, – обратилась ко мне миссис Хартли, – ты что-то сказала?

Джеймс посмотрел на меня. Щеки у него все еще горели после разговора. Миссис Хартли продолжила:

– Жаль, если ты чувствуешь себя лишней, но мы не так часто встречаемся с Джеймсом.

– А, вот вы о чем. – Мне стало ясно, к чему был вопрос. – Я говорила с собакой.

Изабель расхохоталась, и меня охватил прилив любви к ней.

– Бруно тебя достает? – Она потянулась под стол, чтобы потрепать пса по голове. – Он у нас такой негодник.

За остаток вечера миссис Хартли не сказала мне больше ни слова, хотя продолжала коситься на мой глаз. Мистер Хартли наконец прервал молчание и весело заказал еще вина и устриц, которые как-то случайно превратились в шампанское и булочки с лобстером. Разговор повернул в сторону работы и мировых проблем. Обстановка накалилась, но не всерьез. Мне казалось, что я вернулась в университетскую аудиторию, где студенты горячо спорят на разные темы. Я и на тех семинарах чувствовала себя лишней, но здесь было еще хуже. Меня прибило мыслью, что вот так я и проведу всю оставшуюся жизнь.

Солнце начало садиться, и в ресторане стали собираться желающие поужинать. Когда зал заполнился, у меня создалось впечатление, что все посетители между собой так или иначе связаны: к примеру, пользуются одним и тем же средством для стирки или закупаются у одного мороженщика. Официант долил мне в бокал шампанского. Поднимающиеся пузырьки напомнили о каплях, бегущих по окнам машины во время сильного дождя, и об уютном тепле внутри салона. Я захотела спать, как объевшийся ребенок. Миссис Хартли подняла свой бокал, мы подняли свои, и у меня возникло чувство, что я предаю маму. Потом заказали еще устриц. Выпили еще шампанского. Разговоры стали громкими и бессмысленными. Мистер Хартли приобнял Джеймса за плечи, а тот расплылся в блаженной улыбке. Я не могла припомнить, когда видела Джеймса таким счастливым. Рядом со мной он всегда держался собранно, я бы даже сказала, бдительно, словно был готов в любой момент достать карту и пояснить, куда мы направляемся.

– Не-е-ет! – Сейчас он хохотал, уткнувшись в плечо мистера Хартли, а тот подергивался в беззвучном смехе. – Эндрю, это не так, ты не прав, ты абсолютно и безоговорочно не прав.

– Кэти, а ты что думаешь? – вдруг обратилась ко мне миссис Хартли.

– О чем? – вскинулась я, уставившись прямо в ее колючие белесые глаза. Она моргнула, и я почувствовала в сердце укол ненависти, большой и чистой.

– Я считаю, что Джеймс прав, – вмешалась Изабель. – По-моему, папа увел метафору слишком далеко. Словно эволюция не способна… только из-за того, что когда-то мы были обезьянами… – Аргументы у нее были не так сильны, как желание освободить меня от внимания своей матери.

– Изабель, дорогая, – поморщилась миссис Хартли, – ну не надо.

– Я думаю, – отчеканила я, и голос шел словно извне, – что вам стоит быть помягче со своей дочерью.

Миссис Хартли моргнула. Изабель резко нагнула голову. Джеймс и мистер Хартли медленно поменялись в лице. Может, они и не расслышали моих слов, но от явственно повисшего напряжения уплотнился воздух.

– Что ты сказала? – переспросила миссис Хартли. Вид у нее был изумленный. В компании в другом конце зала веселье только набирало обороты, заглушая даже выстрел пробки шампанского. Громкий хлопок свел на нет мой праведный гнев, я одновременно испугалась и почувствовала себя глупо.

– Простите, – извинилась я, – мне ужасно жаль.

В следующее мгновение я уже очутилась в туалетной комнате, коленями на полу, и устрицы задумчиво выплывали из меня прямо в унитаз, благоухающий так, словно его только что почистили.

Вскоре мы оказались дома. Я топталась в нескольких шагах от Джеймса, который возился с замком. В моем одурманенном алкоголем сознании окружающие картины казались значительными и печальными. Штокрозы у входной двери все еще источали аромат, но уже склонили головки, словно шли за гробом на похоронах. Я подумала о несправедливо коротком сроке, отмеренном цветам, о том, что они проходят путь от великолепия до гибели за несколько дней, и потянулась погладить их. Джеймс перехватил мою руку:

– Цветы слишком хрупкие.

Едва дверь открылась, Силвер отчаянно замяукала. Я протянула к ней руки, но она прыгнула к Джеймсу. Шерсть у кошки была липкой и аппетитно пахла. Я в жизни не испытывала такого облегчения при виде кого-то.

– Привет, крошка, – проворковал Джеймс. – Откуда ты такая? Где была?

Она безучастно смотрела на него.

– Силвер, не может быть. – Он понюхал ее шерсть. – Ты ведь не…

– Можешь перестать?

Джеймс перестал сюсюкать.

– Прости. У тебя такой голос. Нельзя ли сбавить обороты?

– Да, конечно. – Джеймс вернулся к