Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Ах! – вздохнула Аллочка, кладя в рот ягодку. – Везёт же длинным людям! Они запросто сорвут ягодку, до которой таким коротышкам, как я, и не допрыгнуть, хоть бы всю жизнь прыгали!

Мы с Васей рассмеялись. Мин Ин сидела потупив глаза и лишь улыбнулась. В присутствии Васи улыбка у неё особенная, я много раз замечала это: в ней чувствуется и нежность, и застенчивость, и радость… Такая улыбка делает девушку миловидной, в ней есть истинная красота. Видимо, не одна я замечаю это. Аллочка пытается подражать, но её улыбка холодна и искусственна. Такие вещи нарочно не получаются…

Мы вновь тронулись в путь. Солнце уже палило вовсю. У меня не было шляпы, и мне пришлось, во избежание солнечного удара, покрывать голову газетой. Всё-таки голова у меня разболелась, настроение испортилось, и вся прелесть прогулки по степи для меня исчезла.

Наконец часа через полтора мы добрались до буровой Мамеда-оглы.

Прославленный мастер оказался человеком высокого роста, лет двадцати пяти, черноглазым, с маленькими чёрными усиками. Он любил посмеяться и сразу же стал шутить с нашими девушками. По своей буровой Мамед-оглы ходил в чистом костюме, как гость. Мы попросили его рассказать о скоростном методе бурения и засыпали его вопросами.

– Задавайте вопросы по одному, – сказал он, улыбаясь и поглаживая свои щегольские усики. – Я ведь не лектор. Не особенно верьте и похвалам, которые расточают в мой адрес. Потому что когда хвалят холостых парней, всегда забывают меру.

– А похвалам Музаффара-уста тоже не следует верить? – спросила я.

– Вы были на его буровой?

– Я у него прохожу практику.

– После Музаффара-уста ко мне и ходить нечего. Я ребёнок в сравнении с ним, – сказал Мамед-оглы серьёзно.

Так, мешая серьёзное с шуткой, Мамед-оглы рассказал нам о своём скоростном методе бурения. Он назвал ошеломившие нас цифры проходки на станок-месяц. Потом мы долго ходили с ним по буровой.

– Умный мастер, – шепнула мне на ухо Мин Ин. – Он видит то, чего не видят другие. Смелый. Я сюда приду ещё.

Мы с Мин Ин шли рядом, поэтому я готова поклясться, что этих слов её никто не слышал. Но когда мы все спустились с мостка буровой, Дубровин обратился к Мамед-оглы.

– Вы разрешите нам поработать на вашей буровой?

– Пожалуйста, будем рады, – произнёс Мамед-оглы, окидывая взглядом статную фигуру парня. Тут я взглянула на свою подругу. Её взгляд, брошенный на Васю, был полон благодарности. «Смотрите-ка, они научились понимать друг друга без слов!» – подумалось мне. Затем посмотрела на Аллочку. Её лицо выражало лишь беспечность и усталость.

Домой мы возвращались в хорошем настроении. И вернувшись, сразу бросились в объятия моря.

Когда закатилось солнце и стало смеркаться, мы все собрались в одном облюбованном для отдыха месте, чтобы попеть вместе, потанцевать. Один наш студент хорошо играл на аккордеоне, Чжан Шунь вторил ему на бамбуковой флейте.

В тот вечер Мин Ин надела платье цвета кофе с молоком, которое очень красиво облегало её фигуру. Чёрные лакированные туфли на высоких каблуках делали её ещё стройнее. В такой одежде она выглядела очень миловидной. Особенно изящны были её ноги. Лена, которая гордилась своей холодной как у мадонны красотой, время от времени бросала завистливые взгляды на ножки Мин Ин.

Парни у нас танцуют не все, и потому Мин Ин больше танцевала со мной или с Аллочкой. Из парней она танцевала лишь с Пан Чаном. Но я никогда не видела, чтобы её приглашал Вася. Вообще при посторонних они всегда держали себя как люди весьма далёкие друг другу, и я не совсем понимала причину такого поведения. С Чжан Шунем, к примеру, Мин Ин иногда танцевала, правда редко, но никогда она не сторонилась его. Я невольно задавала себе, как говорится, в тысячу первый раз, один и тот же вопрос: «С кем же из них шутит Мин Ин? И вообще, любит ли она по-настоящему кого-нибудь?»

Надо сказать, что в последнее время Чжан Шунь выглядел опечаленным. И сегодня днём, когда мы шли на буровую Мамеда-оглы, он был грустным, и сейчас невесел. Я отозвала Пан Чана в сторону и спросила:

– Пан Чан, почему Чжан Шунь невесел?

– Хе, – сказал он, играя бровями, – почему о настроении Чжан Шуня ты спрашиваешь у меня? Ты меня спроси, как моё настроение!

Я рассмеялась.

– Я и так вижу, что у тебя настроение хорошее, Пан Чан.

– А видишь, что творится вот здесь? – спросил он, улыбаясь и показывая рукой на грудь. – У меня тут дела ай-яй как плохи!

– Об этом надо сообщить Владимиру Степановичу и пригласить доктора.

– Если этим доктором будешь ты, – пожалуйста.

– Если бы я была доктором, – «кровожадно» сказала я, – я вырезала бы твоё сердце и бросила бы акулам.

Пан Чан сделал вид, что ужасно перепугался, выпучил глаза, замахал руками, как бы говоря «не подходи!» – и попятился назад. А затем «захныкал»:

– Эх, бедный Пан Чан, никто тебя не жалеет! Спрашивают, что случилось с Чжан Шунем. Ничего с ним не случилось, просто влюбился в красивую девушку. Вот и вся сказка!

– Ну, ну, дальше?

– Дальше… всё. А мне что делать? Что делать мне? Привязав на шею петлю, повиснуть на сучке дерева или, захватив камень, броситься в море? Вот какой у меня выбор!

– Пан Чан, говори без шуток! Это же очень важный вопрос. Может, Чжан Шуню надо помочь?

– Прости, Рамзия, вон идёт сам Чжан Шунь. Спроси у него самого. А если захочешь помочь этому бедняге, – Пан Чан, закатив глаза, ударил себя рукой в грудь, – то об этом спросишь меня. Дзайдзе!

Я махнула на Пан Чана рукой и пошла навстречу Чжан Шуню. Он шёл по берегу, держа в руке свою флейту. Я взяла его под руку и предложила:

– Давай прогуляемся.

Он согласился. И мы, на ходу распрощавшись с Пан Чаном, пошли по тропинке вдоль моря. Песня, которую пели ребята, осталась позади.

– Чжан, почему ты такой грустный? – спросила я.

Он попытался улыбнуться как обычно, но эта улыбка лишь выдала его печаль.

Тогда я задала прямой вопрос:

– Виновата Мин Ин?

Он, как бы говоря «да», несколько раз кивнул головой, а затем бросил взгляд на тёмное небо, на звёзды, на ночное море, которое тихо плескалось о берег, шепча камням свою вечную тайну.

– Мин Ин – самая красивая девушка на свете. Нельзя не быть прахом под её ногами, – произнёс он, и я заметила, что голос его дрогнул.

– Ну и прекрасно! Будь прахом, если