Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

петь. Валя своим красивым голосом затянула известную арию с колокольчиками из оперы «Лакмэ». Мы подхватили. Закончив арию, стали петь песни – вторую, третью, четвёртую. Мы совершенно упустили из виду, что душ находится неподалёку от тропинки, по которой ходят люди, и совсем близко от домиков, где живут наши ребята. Войдя в азарт, мы пели и тогда, когда одевались. Вышли из душевой и – ахнули: вокруг собралась целая толпа. Все аплодировали, кричали «бис!»

После горячего душа мы и так раскраснелись, а тут от стыда стали совсем как варёные раки, закрыв лица платками, побежали к себе домой. Какой-то шутник крикнул нам вдогонку:

– Айда за ними, они сейчас будут петь на балконе!

Может быть, я слишком чувствительна и потому не могу сомкнуть глаз, несмотря на то, что все подруги уже давно спят. То смеюсь, то грущу, то мечтаю. Затем вытаскиваю из-под подушки свой дневник и начинаю писать. Кончив писать, снова задумываюсь.

Бесшумно открылась дверь, и, осторожно ступая, как котёнок, в комнату вошла Мин Ин. Она на мгновение остановилась у порога. Взгляд её скользнул по комнате. Её узкие глаза блестели и улыбались. Во всей её стройной фигуре и в том, как она вела себя, была какая-то таинственность. Не осталось и следа от бледности, проступавшей на её лице за последнее время. Я невольно вспомнила ту ночь, когда она вошла в комнату после разговора с Чжан Шунем. Тогда Мин Ин выглядела подавленной, усталой. Сегодня же она совсем другая. Сегодня в ней чувствуется лёгкость птицы.

Мин Ин на цыпочках подошла к моей кровати. Я закрыла глаза и сделала вид, будто сплю. Она, слегка коснувшись рукой моих плеч, принялась будить меня. Я, как бы просыпаясь от сладкого сна, нехотя открыла глаза и, слегка иронизируя, спросила:

– Ти-ден-зо? Сколько времени?

Не обращая внимания на мою иронию, она посмотрела на ручные часики и ответила:

– Скоро два.

– Не поздно ли? – всё так же иронически спросила я.

Мин Ин приложила палец к губам.

– Тише, Рамзия, разбудишь девушек, – зашептала она. – Мне надо поговорить с тобой.

– Поговорим утром, – произнесла я, делая вид, что не интересуюсь разговором.

– Нет, сейчас, – прошептала она.

– Ой, не приставай, я хочу спать, – нарочно сказала я.

– Томузе… – голос Мин Ин вздрогнул. Я пожалела её и решила больше не мучить.

– Ложись рядом. Поговорим.

– Нет, я не хочу ложиться…

Взволнованная грудь Мин Ин то подымалась, то опускалась, как будто ей не хватало воздуха, чтобы дышать. Я коснулась её голого локтя и чуть не отдёрнула руку, такой он был горячий. Невольно вспомнились мне слова Мин Ин, сказанные ею на утёсе: «Твое сердце ничто не жжёт, в твоём сердце нет бури». Что же так жжёт её сердце? Какая буря бушует в нём?

– Что случилось? – спросила я шёпотом и чуть приподнялась с подушки. Тёмно-карие глаза Мин Ин, сверкая, смотрели на меня. Они так лучились, в них было столько огня, столько веры и преданности, печали и радости, что я вновь растерялась.

– Рамзия, – произнесла она, пряча глаза в длинных ресницах, – Вася сказал, что любит меня!

– Вася?!

– Да.

– Подожди, что ты говоришь? – спросила я. – Может быть, я ослышалась? Не Чжан Шунь ли?

– Нет, нет, Вася, – взволнованно шептала Мин Ин и обняла меня. Дыхание её было учащённым, и я испугалась, как бы она сейчас не разрыдалась.

Если бы тогда в моём сердце были те же чувства, что сейчас, когда я пишу эти строки, если бы тогда ножницы любви искромсали на куски моё собственное сердце, как говорил Тукай, я поступила бы совершенно иначе. Я заключила бы её в свои объятия и, не расспрашивая, как равнодушный следователь, о том и о сём, не взвешивая её ответы, а лишь безмерно радуясь её любви, расцеловала бы её многократно и прошептала бы ей: «Ты счастлива, Мин Ин, счастлива!» Может быть, даже поплакала бы вместе с ней. Но тогда, – иная, неопытная, не испытавшая чувства любви девушка, – я невесть что наделала. Прежде всего я обозлилась на Васю. Уравновешенный, знающий жизнь и людей, Вася Дубровин не должен был, на мой взгляд, так поступать с Мин Ин.

– Рамзия, почему ты молчишь? – спросила Мин Ин, и в её голосе почувствовалась тревога. – Мне же больше не с кем советоваться…

Её глаза затуманились слезами.

– Я тебя считала настоящей подругой…

Что же я могла сказать подруге, не обижая её чувства и не причиняя боль её сердцу?

С большой осторожностью я сказала, что чего-то я здесь не понимаю, многое кажется мне несерьёзным, не додуманным до конца, поверхностным… Сказала, что они с Васей могли бы остаться хорошими друзьями.

Мин Ин широко раскрыла глаза и с не свойственной ей неуверенностью спросила:

– Разве может быть настоящая дружба между парнем и девушкой? Не завершается ли она в конечном счёте любовью?

Я хотела было сказать ей, что не всякая дружба завершается любовью, но Мин Ин перебила меня и с детской наивностью проговорила:

– Тогда почему же он меня поцеловал? Разве он и других целует?

Она, будто случайно, взглянула на кровати, где спали Лена и Аллочка. Я заметила, как блеснули её глаза. «Как ревнует!» – подумала я про себя.

– Милая Минаша! – сказала я от чистого сердца. – Я завтра же поговорю с Васей. Если он пошутил, то извинится перед тобой. Если же он ещё раз тебя поцелует, то дай ему пощёчину.

Мин Ин, потупив глаза, покачала головой:

– Нет, я не ударю его, – проговорила она шёпотом, – я сама его…

Вдруг Мин Ин обняла меня за шею и молча села на край моей кровати. Я так же молча прислонилась щекой к её щеке. А на улице шумел ветер, море сердито бушевало, в открытых дверях балкона колыхалась занавеска.

XIX

Утром, когда я открыла глаза, постель Мин Ин была уже пуста. Аллочка, взглянув на меня, спросила:

– Разве Минаша не приходила ночевать?

Я увидела на её лице нечто похожее на испуг.

– Нет, Мин Ин ночевала дома. Она говорила, что ей надо в город. Наверное, поэтому и рано встала, – ответила я, не отводя глаз от Аллочки.

Аллочка, смутившись от моего взгляда, пожала смуглыми от загара плечами и улыбнулась. Но эта улыбка лишь выдала её внутреннее страдание.

«Что случилось с ней? Может быть, она слышала наш с Мин Ин ночной разговор?» – подумала я.

Аллочка, словно угадав мои мысли, холодно и сухо произнесла:

– Иди скорее купайся, иначе опоздаешь!

Но видя, что я не тороплюсь, ещё раз пожала обнажёнными плечами:

– О, боже,