Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Чжан Шунь, склонив голову, глубоко вздохнул. Значит, Мин Ин не слукавила, говоря, что не любит Чжан Шуня. Тогда из-за кого же она прыгнула со скалы?

XVI

В тот вечер все легли поздно. Когда мы укладывались, Мин Ин ещё не вернулась. «Где она бродит? – с беспокойством подумала я. – Завтра с утра нам предстоит поездка на морские буровые».

Морские буровые, нам говорили, находятся в сорока километрах от Апшерона. Владимир Степанович заранее предупредил нас, что путешествие на катере – не очень-то приятная прогулка, и велел всем хорошенько выспаться и отдохнуть перед этой поездкой. А Мин Ин всё нет. У меня устали глаза: я всё старалась не смыкать век, потому что знала одно – когда придёт Мин Ин, я всё равно проснусь. А уж если сон нарушится, потом мне больше не уснуть.

Чтобы как-то занять время, я стала думать о морских буровых. Реальное в этих мыслях перемешивается с фантазией, у меня всегда так бывает, когда я думаю о неизвестном… Всё-таки, когда на душе неспокойно, мечтается плохо. Минут через пятнадцать-двадцать я встала с постели и, завернувшись в простыню, как индийская девушка завёртывается в сари, вышла на балкон. Может быть, Мин Ин сидит на скамейке? У неё ведь есть такая привычка – сидеть одной и думать.

Всё вокруг будто накрылось чёрным шёлком и потонуло в ночной тишине. Слышится лишь тихий плеск волн на берегу да шум автомашин, проходящих изредка по шоссейной дороге позади нашего дома. Из-за утёса, который находится в море, медленно всходит луна. Её голубоватые лучи длинной лентой протянулись над морем, посеребрили край утёса и каркас вышки.

Я уже собралась было крикнуть и позвать Мин Ин, как вдруг до моего слуха с берега донеслись голоса. В это время луна вышла из-за утёса и осветила то место, где стояли разговаривающие, и в голубом свете луны я увидела Мин Ин и Чжан Шуня. Оба стояли у самого моря, склонив головы, неподвижные, словно статуи.

Они разговаривали по-китайски. Я ничего не понимала. Но зная желание Чжан Шуня быть прахом под ногами Мин Ин, догадалась, о чём может идти речь. В это время Чжан Шунь покачнулся, опустился на колени и протянул руки к Мин Ин. Она сказала ему что-то резкое.

Я не дыша стояла на балконе. Сердце моё стучало, кровь бросилась в лицо. Мне следовало немедленно повернуться и уйти, чтобы не видеть картину, свидетелем которой имели право быть лишь безмолвная луна да море. Однако ноги мне не подчинялись. Я продолжала стоять и ждала, чем всё это закончится.

Лунный свет становился все ярче. Теперь уже всё море сверкало серебром. Казалось, оно жалело двух страдальцев на берегу и тихо вздыхало.

Чжан Шунь словно в ожидании приговора склонил голову. Мин Ин молчала. Я видела их ясно, как на ладони. Можно было подумать, что они находятся на сцене, а я зритель. И луна казалась не настоящей. Всё было как в театре.

Мин Ин что-то сказала. Мне показалось, что она говорит не своим голосом, а как актриса, произносящая трагический монолог. И вместе с тем мне до слёз стало жалко их обоих.

Теперь мне был понятен смысл сказанных Мин Ин слов: «Ты ведь, Рамзия, ничего не знаешь!» Я подумала, что разгадала секрет тайной силы, которая заставила Мин Ин прыгнуть в море с крутой скалы. Нет, конечно, она любит не Васю, а Чжан Шуня!

В комнату тихо ступая вошла Мин Ин. Я вернулась с балкона ещё раньше и, притворившись будто сплю, стала наблюдать за подругой из-под одеяла. Она некоторое время стояла в задумчивости возле своей кровати, а затем медленно, очень медленно принялась раздеваться. Раздевшись, села на кровать и снова задумалась.

Луна уже стала заглядывать к нам в окна. Комната преобразилась и приняла таинственный вид. На пол легли тени и отпечатались узоры оконных занавесок. А Мин Ин, глядя перед собой, расплетала косы. Её красивое лицо было грустным и задумчивым. Я видела, как из её глаз тихо скатились две слезинки…

XVII

Утром, проснувшись, я взглянула на Мин Ин. Она, кажется, поняла смысл этого взгляда, слегка покраснела и стрелой вылетела из комнаты.

Сегодня солнце палило с самого утра. Я вспомнила, что у меня нет шляпы, и забеспокоилась.

Я приехала на практику без шляпы, думая купить её в Баку. Но здесь я обошла все магазины и не нашла того, что мне нужно. Арон, правда, обещал достать мне шляпу, он даже похвастался, что все бакинские продавщицы чуточку влюблены в него. Увидев, что шутка его меня не развеселила, он сказал нерешительно: «У моей бабушки есть шляпа, но едва ли она даст её, бабушка бережёт эту шляпу как память о тех днях, когда она, как ты, была молодой»… Я тоже была уверена, что бабушка Арона не даст такую ценную вещь. В то самое время, как я размышляла об этом, у крыльца показался Арон. В его руках была старинная широкополая шляпа.

– Вот, достал, – сказал он, лукаво улыбаясь.

Я очень обрадовалась и, принимая шляпу, спросила:

– Бабушка разрешила тебе взять её?

– Когда моя бабушка видит хороший сон, не бывает человека добрее её, – сказал, смеясь, Арон и протянул руку на прощанье. Он спешил на вахту.

Я вбежала в комнату и, надев широкополую шляпу, немного покрутилась перед зеркалом, а потом побежала к подругам. Они с шумом стали меня расспрашивать, откуда да откуда я взяла такую шляпу.

– Не имей сто рублей, а имей сто друзей! – отвечала им я.

На причале нас уже ждал катер. Когда, наконец, мы шумно расселись, он, взяв курс на знаменитые «Нефтяные камни», кряхтя и отфыркиваясь, медленно тронулся.

День стоял прекрасный, на синем небе ни одного облачка. Поверхность моря спокойная, сверкает как зеркало. Кое-где лениво перебегают мелкие волны. За катером летят чайки.

Мы втихомолку подсмеивались над Владимиром Степановичем, который пугал нас своими предупреждениями. Нашёл кого пугать!

На «Нефтяных камнях» тогда только начали применять новый метод – метод двухствольного бурения. Он сулил хорошие перспективы. Мы, студенты, как настоящие нефтяники рассуждали об этом методе с присущей молодости смелостью и апломбом. Горячо спорили, доказывали то одно, то другое, хотя для этого у нас не было ни оснований, ни знаний.

Разговаривая, мы и не заметили, как на море поднялся ветер. Поняли мы это, когда на поверхности моря уже раскачивались огромные, словно горы, волны. Наш маленький