Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Вылезай из воды, глупая! – крикнула я.

Мин Ин вылезла, и я принялась ругать её. Всё, что приходило на ум, я выкладывала перед Мин Ин.

– Никогда не буду заплывать с тобой! – сказала я ей наконец.

Она слушала меня потупив глаза. Лицо её было строго и спокойно, будто это не о ней шла речь. Но когда я от обиды заплакала, она обняла меня и, страдая вместе со мной, произнесла:

– Ах, Рамзия, ты ничего не знаешь! Твоё сердце спокойно, в нём не бушует буря!

Мин Ин выпрямилась и устремила взгляд в даль. Нет, могу поклясться, это не был взгляд нормального человека. В её глазах было безумие.

– Я, Рамзия, прыгнула бы не только с этой скалы, я прыгнула бы и с неба! – крикнула она и снова направилась к краю скалы.

– Стой! Не дури! – кинулась я за ней.

Но здесь произошло нечто совсем неожиданное. Мин Ин повернулась, упала мне на грудь и зарыдала. Вместе с ней заплакала и я.

Если бы нас кто-нибудь увидел, он сказал бы лишь одно: «Эх, глупые, глупые девушки!» Но нас никто не мог увидеть. Разве что чайки! А чайки не умеют ни утешать, ни укорять.

XIV

Слова Мин Ин: «Ты, Рамзия, ничего не знаешь!», её сумасшедший прыжок со скалы, рыдания на моей груди, конечно, встревожили меня. Но меньше, чем встревожили бы прежде, ибо я сейчас жила совсем другим. В душе моей пела радость. Я влюбилась в труд, окунулась в него, поняла, что он необходим мне как воздух.

Может быть, позже, когда пройдут годы, это чувство остынет, труд станет обычным для меня делом, перестанет быть радостью, праздником. Но теперь это чувство захватило всё моё существо. Ложусь ли я, встаю, еду куда-нибудь или что-либо делаю, я всё время думаю об этом.

Ехать утром на буровую и работать там – для меня величайшее счастье. Уроки, полученные мною в первые дни на буровой, не прошли даром. С каждым днём я всё больше верю в свои силы, просто ощущаю, как расту. Теперь-то уж знаю, что не буду в жизни пустым местом, что мой труд принесёт пользу не только мне, но и другим людям. Возможно, какой-нибудь серьёзный, взрослый, а вернее, равнодушный человек, прочтя эти строки, начнёт смеяться надо мной, назовёт меня глупой, романтичной девчонкой. Если такой человек найдётся, что ж, пусть посмеётся! Да, мы – романтики! И я радуюсь тому, что могу делать что-то нужное, полезное для людей, радуюсь, как радуется ребёнок, впервые вставший на собственные ножки и взявший своими ручонками игрушку. Разве он смешной? Разве его следует упрекать?

Ну, кажется, я отвлеклась…

Музаффар-уста, верно, уже ругает меня. Вчера он сказал: «Рамзия, завтра приходи пораньше, надо поговорить».

Но «экспресс» Мирзы сегодня будто назло чихает всю дорогу, словно в нос ему попал красный перец. Проедет два метра – встанет, ещё два метра – снова остановка. Мирза ругается почём зря, по-азербайджански, конечно. Он вылезает из кабины, откидывает капот, долго копается в моторе, затем с мрачным видом опускает крышку и лезет обратно в кабину. Лицо у него красное, глаза подпухли, видно, вчера изрядно гульнул. Его воркотня злит меня, но одновременно и смешит.

– Мирза, – говорю я, мешая татарские слова с азербайджанскими, – стенки твоего «экспресса» недостаточно толсты. Учти это и не ругайся так громко при девушках!

– Хе, татарка, что ты понимаешь в моих словах?

– Достаточно, чтоб рассказать об этом Лейле!

Лейля – чёрненькая девушка-геодезистка – довольно часто бывает на нашей буровой. Ребята рассказывали, что Мирза в неё влюблён.

Шофёр улыбается на мои слова, качает головой, но автобус идёт быстрее. Когда же мы приезжаем на буровую, Мирза принимается уговаривать меня не рассказывать «чего не следует тому, кому не следует, а то не долго и свадьбу расстроить». Я смеюсь: здорово, видать, парень боится своей Лейли! Обещаю Мирзе, что всё останется при мне, и бегу на буровую.

Поздоровавшись со всеми, я тихонечко, этакой кошечкой, приближаюсь к Музаффару-уста. Я всё ещё чувствую неловкость перед ним из-за того самого происшествия.

Музаффар-уста сегодня мрачен, здоровается он со мной молча, кивком головы. Тут я замечаю, что и все остальные на буровой чем-то озабочены. Видимо, что-то не ладится с бурением. Помбур бегает, с лица ручьём течёт пот. Музаффар-уста же спокоен, ни на кого он не кричит, даёт указания в основном жестами, медлительными, величественными… И это настораживает. Глаза Музаффара-уста под седеющими густыми бровями сузились. Они будто сами буравят глубину, вглядываясь и желая разгадать причину заминки: почему турбобур вращается на одном месте? Попало ли долото в твёрдый пласт? Или, может, сломалось?

Прошло немало времени, пока всё наладили, и тогда мастер позвал меня к культбудке, где сам уселся в тени.

– Поняла, что произошло с турбобуром? – спросил он меня ласково.

Я сказала, что долото попало в твёрдый грунт, но как об этом догадался Музаффар-уста, мне было непонятно.

Старик улыбнулся в усы. В этой его полной достоинства улыбке была вера в себя, удовлетворение своей смекалкой и неприкрытая гордость. Я смотрела на него с восхищением. Что ж, он имел основание гордиться собой. Почти полувековой трудовой путь его пролегал не по устланным коврам и засыпанным цветами дорогам. Старику пришлось шагать по довольно-таки крутым перевалам. Недаром большая борода его была седа, загорелое лицо испещрено морщинами, а пальцы на тяжёлых руках искривлены! Много пришлось преодолеть ему препятствий, пролить пота и приложить сил во имя любимого труда! Празднуя победу, он не шумел на весь мир, а тут же, без суеты, брался за следующее дело. Не могу сказать, часто ли, долго ли он радовался, но знаю, что когда его посещала радость, она была глубока, ну как те скважины, что он бурил!

Музаффар-уста погладил меня по спине, как бы утешая: «Поживёшь с моё, поработаешь столько же и ты станешь понимать!» – и принялся объяснять, как же всё-таки разобраться, когда турбобур сломан, а когда виноват грунт.

Я записывала каждое слово мастера. Музаффар-уста смотрел на мою толстую тетрадь, и когда я поднимала голову, то видела в его глазах уважение к этому моему труду. По правде говоря, меня даже удивило, что человек с таким большим жизненным опытом смотрит на тетрадь совершенно неопытной студентки с таким умилением. Будто угадав мои мысли, Музаффар-уста проговорил:

– Пиши, пиши, дочка, не ленись. Написанное на бумаге, как и высеченное на камне, не пропадёт. Не запишешь – умру, и