Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

Луциса, широнинцы единогласно проголосовали за побег. В свете минувших событий это звучало предсмертным завещанием Маргариты Тихоновны. Начались хлопотные сборы. Всё надо было сделать тихо, незаметно и в кратчайшие сроки. Что имело хоть какую-нибудь ценность – продать. О выгоде никто не думал. Вскладчину был приобретён вместительный легковой прицеп, закуплены необходимые инструменты, консервы, одежда.

В ночь перед побегом мы снова посетили осиротевшее жилище на улице Конторской. Я хотел захватить подаренный мне портрет Маргариты Тихоновны.

На обратном пути, едва мы вышли из подъезда, я вдруг почувствовал, что за нами следят, и настороженно замер. Опытный Сухарев сразу опустил руку в сумку с инструментами, вытащил гвоздодёр и передал мне, сам же взял короткий лом и отвёртку. Николай Тарасович, ожидающий нас возле «Нивы», видимо, тоже почуял неладное – в руках у него была увесистая кувалда. Луцис спрятался за машиной.

Кусты, росшие непроходимой стеной вдоль первых этажей, дрогнули, точно от ветра, и на дорожку ступили две мужских фигуры.

Первый мужчина сделал к нам несколько неуверенных шагов.

– Вы от Маргариты Тихоновны? – взволнованно и, как мне показалось, с мольбой в голосе спросил он.

– Допустим… – ответил я, чтобы выгадать время для Дениса, который уже подкрадывался к незнакомцам с тыла.

– Так она дома?! – обрадовался человек. – Господи, мы же вторые сутки караулим! – он уверенно двинулся к нам, словно не замечая Николая Тарасовича.

Неслышный Луцис вынырнул за спинами чужаков и приготовил топор.

– А зачем вы караулите товарища Селиванову? – продолжал я вкрадчивый допрос.

– Вы – Вязинцев, Алексей. Племянник Максима Даниловича, – уверенно проговорил человек. – Вы что, не помните меня? – он шагнул, попадая под косой свет фонаря.

Я определённо где-то видел это худое, измождённое лицо с покосившимся длинным носом.

– Ну как же?! – с горечью воскликнул человек. – Моя фамилия Гаршенин, я из читальни Жанны Григорьевны Симонян. А это, – он указал на соседа, коренастого блондина со шкиперской бородкой, – тоже наш читатель, Евгений Озеров. Я после вашей сатисфакции… – он запнулся, подбирая слово, – гостил у Маргариты Тихоновны. Единственный известный нам адрес. Потому мы и приехали сюда, а больше нам и податься-то некуда.

Тут я узнал его.

– Ну конечно! Вам ещё тогда руки поломали. Дмитрий… э…

– Олегович, – с готовностью подсказал человек.

– Что же вы сразу не назвались, – Сухарев дружески хлопнул Гаршенина по плечу. – Николай Тарасович, – сказал он нетерпеливо Иевлеву, – да бросьте вы кувалду. Это свои…

От Гаршенина и стала известна вся страшная правда последних недель. О том, как на собрании региона читальня Буркина, поддавшись угрозам, согласилась платить денежный оброк Совету за право пользоваться собственной же Книгой Памяти – так называемый абонемент, – о чём и была подписана бумага. Этим Буркин рассчитывал спасти своих людей от верной гибели. Симонян категорически отвергла все предложения Совета и вознамерилась покинуть собрание. Дорогу строптивой читальне преградила охрана. Неясно, кто первым начал драку, сразу переросшую в бойню. Буркин безуспешно пытался остановить кровопролитие и угодил под бьющие без разбора топоры бойцов Лагудова и Шульги.

Попавшая в ловушку читальня Симонян решилась на отчаянный прорыв. Сквозь заслон удалось пробиться пяти читателям, но от погони ушли только Гаршенин и Озеров. Теперь они считались вне закона, и всякая библиотека или читальня были обязаны их выдать.

Беглецы двинулись в Колонтайск. Читальня нового библиотекаря Веретёнова сгинула. Гаршенин и Озеров застали хорошо скрытые приметы былого побоища. Из всех колонтайцев выжил лишь один – Сергей Дзюба. Его, беспамятного, похоронили в братской могиле на дне заброшенного котлована. Дзюбе повезло, что утилизацией занимались не профессиональные могильщики Совета – те всегда тщательно инспектировали тела и свидетелей не оставляли.

Дзюба рассказал, как их читальню выманил за город староста региона Терешников, но палаческую работу вершили совсем другие – в Колонтайск тайно вернулись павлики. Совет отдал на откуп мстительному Чахову также Воронеж, Пензу, Кострому и Ставрополь.

Нехитрая политика больших кланов была очевидна – чужими руками сломить удельные читальни, при этом невербинский договор о неприкосновенности формально соблюдался. Расчёт был прост: кого-то из упрямцев перебьёт Чахов – туда им и дорога, ну, заберут павлики очередную Книгу Памяти или даже Терпения – не велика потеря, а кое-кто из библиотекарей, увидев плачевные итоги независимости, сам откажется от Книги и понесёт абонемент в Совет.

Вероятно, и широнинской читальне готовили такой же гуманный приговор в виде абонемента. Стоило ли его дожидаться? Тем более что к нашей «Ниве» и мотоциклу неожиданно прибавился автобус колонтайской читальни, на котором приехали Дзюба, Гаршенин и Озеров. Для них было настоящим спасением обрести новую читальню, а мы полностью разрешили наши транспортные проблемы, да и коллектив пополнился тремя закалёнными бойцами.

Внушительным эскортом на рассвете мы тронулись в путь.

Сельсовет

За райцентром дорога свернула в лес. Высокие кроны сомкнулись над автобусом, и ветки шуршащими вениками мели его покатую крышу. Через полчаса в конце сумрака вдруг ясно обозначился просвет. Деревья расступились. Мы вынырнули из чащи, и над нами раскрылось небо, высокое и бесцветное, в дымных разводах.

Автобус подпрыгивал и дребезжал на глубоких колдобинах, и легко было догадаться, в какое месиво превращается глинистый грунт в период затяжных ливней. Тут прошла бы только «Нива» Иевлева, но благо до райцентра с магазинами, почтой и больницей было всего километров двадцать.

Сразу за лесом раскинулся одичавший луг, поросший бурьяном и сухим чертополохом, потянулись чёрные изгороди с воротами, избы в наростах голубого древнего мха.

Мы остановились возле самой большой постройки в брошенной деревне. По-видимому, в лучшие свои годы там размещался сельсовет или подобный ему иной орган. На стене у двери виднелись следы административной таблички. Рядом же висела подставка для флага. Одноэтажный дом, в отличие от крестьянских изб, был построен с архитектурной претензией – на манер бедной помещичьей усадьбы. У входа имелись небольшие фальшь-колонны. Широкое крыльцо расходилось подолом каменных ступеней. В трещинах мшистого фундамента зеленели пустившие корни деревца. Облезшие ставни и дверь были небрежно заколочены. Неподалёку от этого «сельсовета» топорщился соломенной кровлей невысокий длинный сруб без единого оконца – бывший амбар или склад.

Внутри дома стояла затхлая духота. Седыми клочьями, похожая на старушечью пряжу, свисала паутина. Никакой мебели прежние хозяева не оставили. Кое-где на потолке и стенах обвалилась отсыревшая штукатурка, в местах потёков дощатый пол зеленел плесенью. Иевлев стукнул ногой, и прогнившие доски сразу треснули. Гаршенин и Кручина полезли на чердак, чтобы до вечера залатать прохудившуюся крышу.

В доме имелись две печи – большая русская, проходящая сразу через две комнаты, и вторая, поменьше, – голландка. На вид печи были исправные, только очень грязные. Анна выгребла из каждой по ведру золы и проверила тягу подожжённой газетой. Дым благополучно утянуло в трубу.

Электричества в деревне уже не было. Во дворе, подвешенная к столбу, скрипела открытой дверцей трансформаторная будка. К ней