Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова

– Ну да, так вышло, – словно оправдываясь, призналась Маша.

– Ну дела-а… – протянула Эмма. – Ну-ка, встань к свету. У тебя крылышки там не отросли еще? И нимба нет? Странно.

Маша испытала прилив жгучей благодарности за то, что Эмма свела столь щекотливый разговор к безобидной шутке. А та снова наполнила бокалы и подала один Маше с немудрящим:

– За это надо выпить, – и Маша чокнулась уже с большой охотой, чувствуя облегчение и оттого, что высказалась, и оттого, что рядом нежданно-негаданно оказался столь симпатичный человек.

Со вкусом ополовинив свой бокал, Эмма опустила его, призадумавшись. Провела языком по губам, покосилась на Машу:

– Вот какой странный разговор у нас с тобой вышел. И – поучительный. Для меня. Впрочем, дураку что в лоб, что по лбу. Я ведь не умела так никогда и не сумею. А знаешь… – она встрепенулась. – Я завидую тебе, честное слово, завидую! Лучше, право, в девках помереть, чем, как я, к тридцати годам по мужикам поистаскаться, душу о них стереть, как на терке, так что дыра одна, а не душа, аж латать нечего… Что толку, что к Богу пришла, в грехах покаялась…

– Как что толку! – вскричала Маша. – Простил Он тебя!

– Простил. А душа вся в шрамах. В грубых, можно сказать, келоидных рубцах. Хорошо, ее люди видеть не могут – инвалида эдакого.

– Перестань, перестань, – бросилась утешать Маша, не выносившая вида чужих страданий. – Люди одно видят, Бог – другое. Главное, что покаялась и исправилась. С мужем, говоришь, обвенчана.

– Обвенчана, обвенчана, – раздраженно пробормотала Эмма. – Мало ли, кто с кем венчается.

– Нельзя так! Нельзя так про таинство! – всплеснула руками Маша.

– А-а… – ее поразил полный безнадежности жест руки Эммы – только бриллиантик сверкнул. – Как была б…, так б… и осталась. Только б… свое узаконила, вот и все. А Бог видит.

Что на это отвечать, Маша не знала, но вдруг ее поразила странная мысль: «А ведь она очень гордый человек, очень! Такой гордый, что и представить себе нельзя! Это и есть ее главный грех, а не… ну не это самое вовсе. Потому что в таких тяжких грехах как блуд гордые люди легче всего каются. Ведь это доказывает их привлекательность и… опытность! Если б она убила кого-нибудь, тоже легко призналась бы: большой грех – большая личность, на мелочи не разменивается! А вот если б она стащила что мелкое или сжульничала – ни в жизнь бы не призналась: масштаб не тот… И что за мысли в голову лезут, неужели кагор так подействовал?!».

– Я вообще, знаешь, очень одиозная личность, – как бы сама над собой подсмеиваясь, продолжала Эмма. – Я даже однажды шоколадку из магазина украла.

– Что… сделала? – обомлела Маша, но не от ужаса перед содеянным Эммой, а от своей странной прозорливости.

– Па-аперла! Она лежала, а я ее – цап! – и женщина беззаботно рассмеялась, будто разом позабыв про свою недавнюю печаль, и ее мелкое преступление сразу стало выглядеть в глазах Маши не гнусностью, в которой стыдней признаться, чем в убийстве, а обаятельной богемной выходкой. – Почитать тебе мои стихи? – и, не дожидаясь согласия и не меняя позы, Эмма размеренно, ритмично пропела:

Постройтесь, все люди добрые,

Поройтесь в своей груди.

Сегодня пойдем мы, – голые! –

Под небом в котле бродить.

А дрожжи сухие, старые,

Их дрожью и не возьмешь,

Ты, Машенька, над опарою

Напрасно рученьки бьешь.

Кто светится, тот надеется,

Кто просит, тот не проспит.

Иду я к Марии-Девице

Проститься – Она простит.[8]

Из всего стихотворения Маша усвоила две вещи: первая – в нем дважды прозвучало ее собственное имя, а вторая – в стихотворении заключен глубокий скрытый смысл, до которого ей не докопаться, но интуитивно спросила:

– А «Она» – с большой буквы?

– Естественно, – пожала плечом Эмилия. – А вот еще:

И мотылек, сгорающий на свечке,

Всей смертию своей провидит – вечность

О двух крылах сияющих и белых…

– она замолчала.

– Все? – глупо спросила Маша и столкнулась с таким ответным взглядом, что

поторопилась исправиться:

– А еще?

– Ладно, последнее…

Спящему снится покой,

Спящий проснется едва ли.

Все остальное – детали,

Все остальное – на кой?

Маша понимала, что трудно произнести чтолибо более идиотское, чем попросить автора объяснить свои стихи, и потому удержалась, хотя стихи – все – на слух ей понравились, и было очевидно, что личность, их породившая, в любом случае, значительна и можно лишь гордиться таким знакомством. А Эмма вдруг опять коротко хохотнула:

– Слушай, ну мы с тобой даем! Я для чего к тебе сегодня пришла-то! Я же сказку твою тебе принесла! Мы же о ней поговорить хотели! А о чем только не говорили! Ну мы и хрюши с тобой!

– Не надо! – чужим сдавленным голосом ответила Маша. – Я… уже понимаю. После стихов, после разговора всего… Тебе не могла понравиться моя сказка. И все другие – тоже. По сравнению с тем, что ты пишешь, они действительно… Не утешай меня! Ничего не стоят. Но это неважно, я ведь для себя, в общем, пишу. Я учитель, мне простительно. Так что не надо. Не хочу опять ставить тебя в неловкое положение.

– Надо же… – пробормотала Эмма, как сама себе. – И выпили-то всего ничего, а уже как нормальный человек заговорила…

– А до этого – как какой? – наведалась Маша.

– Как… извини… немножко чокнутый. И сказка, собственно, такая же. Давай, я все-таки скажу тебе вкратце, только ты не перебивай и не обижайся. Я так рада, что ты и сама все поняла, и вообще, что ты такая, и мне не нужно тут приседать и думать, как бы госпожа авторша от расстройства в обморок не хлопнулась. Или в волосы мне не вцепилась – и такое бывало в практике… Так