Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова

дышит ли он вообще, но проверять Эмили не хотелось: она уже знала, что любые пьянки пока еще бессильны причинить вред его несокрушимо здоровому организму, и он через пару часов, как ни в чем ни бывало, поднимется, готовый к новым подвигам во славу Бахуса.

Мысленно плюнув на тапки, Эмилия босиком направилась из спальни в ванную, но там ощутила такой отчетливый приступ общей дурноты, что, раздумав умываться, тихо пошла на кухню, чтобы залить для начала водой ярко выраженный сушняк, а заодно и побороть как-нибудь головную боль. Кроме того, как и обычно после особо рьяного застолья, ее посетили муки совести, почти такие же сильные, как и физические страдания. «Надо прекращать так пить. Надо прекращать так пить. По крайней мере водку красным не запивать. И пивом тоже», – в который раз честно вознамерилась она. На кухне ждал подарок: оказалось, вчера не допили минеральную воду, и в двухлитровой бутыли ее плескалось примерно на четверть. Одним движением Эмилия сорвала пробку и приникла к пластиковому горлышку, утоляя звериную, удушливую жажду… Потом налила себе стакан обычной кипяченой воды и растворила в ней две таблетки антиалкоголя и одну – аспирина, бессознательно действую по принципу «что-нибудь – да поможет», и залпом проглотила свою микстуру. Присев на краешек кухонного стола, механически прикурила последнюю сигарету из перекореженной пачки, но тотчас с отвращением затушила ее в чьей-то невымытой тарелке. Медленно приходя в себя, уставилась в окно, за которым давно уже разошелся вовсю не по-питерски жаркий и яркий день. «Около двух, наверное…» – лениво подумала Эмилия, глядя, как прямо у нее под окнами весело наливается пивом разнополая кампания молодежи, по виду – свежеиспеченных выпускников. – «Выпускной у них не раньше пяти, а они, наверное, с утра надираются…».

При этом мысли Эмили тяжело перевалились на ее литстудию при школе, которую ей буквально навязали. Но с этой стороны проблем не предвиделось: питомцев своих она для праздничка хорошо поднатаскала, так что без нее там прекрасно обойдутся. Но еще что-то, связанное с этой школой, не давало покоя Эмили. Что-то такое, будто вчера… Почему вчера? Вчера ведь она в школу не ездила, а здесь отмечала свою годовщину свадьбы. Тогда что это такое у нее внутри – и определенно со вчерашнего вечера – защемило, интересно?

– Школа-школа-школа… – по привычке пропела Эмилия. – Маша… Боже мой, Маша! – и сразу перед ней встал один из многих эпизодов вчерашнего насыщенного дня.

К тому времени выпили изрядно и даже успели сбегать за добавкой. Но застолье еще не соскользнуло с той никогда не заметной грани, когда оканчивается интересная и вполне разумная общая беседа, гости разбиваются на группки по интересам, внутри каждой из которых идет свое полувнятное общение и разливают уже только "на своих". Тогда еще поддерживали светский разговор, хозяйка, как положено, уделяла, по мере сил, внимание всем гостям, люди заботились о впечатлении, производимом на окружающих, но спиртное успело развязать языки и вызвать на откровенность. В то время – последнее перед соскальзыванием за грань разделения – и зашел неизбежный разговор о любви мужчины и женщины с очередными тщетными попытками докопаться, наконец, до ее никому не известной сути, а в целом – решали конкретный вопрос: а существует ли она вообще? Люди, казалось, подобрались компетентные: все – литераторы, все так или иначе вынуждены были писать о ней, кое-кто полагал, что ему довелось испытать ее на личном и чаще всего горьком опыте, а кто-то считал, что переживает ее и по сей день. Вот тогда у Эмилии первый раз и кольнуло в сердце: ее муж вдруг однозначно примкнул к лагерю тех, кто яростно доказывал, что такой любви не существует вовсе. И когда он это делал, Господи! В день годовщины собственной свадьбы. Находись Эмилия в кампании, где его не было, или просто при других обстоятельствах, она бы, пожалуй, охотно вступила в ряды разоблачителей этого сомнительного чувства: она тоже по-настоящему давно в нем разуверилась и внутренне была полностью согласна с нетрезвой позицией супруга: любви не существует, это изначальная приманка для продолжения рода разумных тварей – иначе именно из-за их разумности род человеческий пресекся бы еще в зародыше – рождение потомства может породить хорошее отношение друг к другу, необходимое для воспитания того же потомства, а после того, как оно вырастет – для поддержки друг друга в старости; в нераспавшихся браках супруги, благодаря привычной физической близости, становятся ближе кровных родственников, но это лишь потому, что совместно творимое срамное дело сближает поголовно порочных людей тесней каторжной спайки; романтика влюбленности, первые встречи и сердечный трепет – следствие химических реакций, и чтобы убедиться в правоте данного утверждения, достаточно лишь взглянуть на голубя, изо всех сил пыжащегося перед притворно равнодушной голубкой или на чету сиамских кошек, любовно вылизывающих друг дружке уши: даже в природе теплокровные не спариваются спонтанно!

Да, с готовностью и сама Эмилия выплеснула бы эти слова из своего ожесточенного сердца, но казалось нелепым и несколько противоречивым толкать согласно с супругом подобные речи в годовщину свадьбы! Именно поэтому решительно перелезла Эмилия на другую сторону баррикады, где не было аргументов, кроме хрестоматийных литературных и не очень надежных исторических образов. Зато в ее жизни такой потрясающий пример имелся.

– Послушайте! – громко призвала Эмилия. – Я знаю такую женщину. Не принцессу и не выдающуюся личность. А всеми нами любимого «маленького человека». Учительницу из той школы, где у меня эта дурацкая студия. И имя у нее самое что ни на есть простое, проще и некуда даже: Марья Ивановна. Правда, фамилия подходящая, очень романтическая – Туманова. Вот мы с вами не знаем, а она знает… – и с незначительными, но красивыми и к месту преувеличениями, эффектными паузами и риторическими вопросами Эмилия поведала заинтригованному обществу историю Машиной любви и творчества, любовью порожденного.

Рассказывать Эмилия умела и любила, поэтому слушали с неизбывным вниманием, хотя и с разным выражением лиц.

– Бред, – постановил муж Эмили. – Чушь такая собачья, что даже слушать неприятно. Эта твоя Мариванна дура настолько кромешная, что странно, как она институт какойто закончила. У нее же олигофрения в степени легкой дебильности.

– Да ну, чего ты! – загомонили литераторы на разные лады. – Может, ты ее парню, Игорю этому, завидуешь просто…

– Да правильно он говорит, дура она и есть дура…

– Даже жалко девчонку…

– Нет, пусть она уж лучше своего принца всю жизнь ждет, чем из