Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова

– Ладно, теперь национальности, – сказала женщина, когда вопрос с именами утрясли. – Мать – русская, а отца как запишем – англичанин?

– Наверное, – пожала плечами Катя и просто для проформы обернулась к своему Цезарю: – What nationality should she write? English[17]?

Но вместо того, чтобы утвердительно ответить Кате, он безмятежно осклабился на регистраторшу:

– Оу, е-ее! Йа йест – хиброу! Understand? Джюу[18]!

– А-а? – резко повернулась к нему воспитанная в лучших традициях русского антисемитизма Катя.

– Е-ее, хиброу! – радовался Цезарь.

– Пишите – англичанин, – тихо сказала она.

…Сначала из далекой, словно заколдованной Англии, куда, чувствовала Катя, ей попасть уже заказано, приходили посылки с невиданными приспособлениями для ращения младенцев и расчудесные открытки, исписанные бисерным почерком, – но приходили все реже, реже, и все менее настырно пыталась Катя пробить головой брешь в железном занавесе – пока поток подарков и слов любви не превратился в ручеек, а затем и не иссяк совсем – тогда она перестала и хлопотать, и надеяться…

Эмилия помнила себя с трехлетнего возраста – если еще не раньше. Воспитывали ее мама с бабушкой, причем больше – бабушка: мама, участковый врач ближайшей к дому поликлиники, где – забавно! – числилась как больная у себя же на участке, пропадала на своей проклятущей работе ежедневно – то мотаясь по вызовам в любую погоду, то отсиживая бесконечные амбулаторные приемы, и, возвращаясь домой, часто валилась в отупении чувств на диван, а бабушка, тоже врач, только на пенсии, отпаивала ее травяными отварами. Эммочку обе обожали, хотели, чтоб было у нее все самое лучшее и вкусное, но могли только мечтать об этом, потому что доход семьи складывался из бабушкиной пенсии и маминой более чем скромной зарплаты участкового врача… А Эммочка, как назло, всегда ухитрялась подружиться с девочками из обеспеченных семей, благодаря чему обе женщины вынуждены были постоянно наблюдать разницу в материальных благах, достававшихся их любимице – и ее подружкам. Они пытались бесхитростно приукрасить для нее свой, например, простой и здоровый стол:

– Вот, смотри, Эммочка – как пирожное! Закроешь глаза – прямо не отличишь! – протягивала мама дочке булку с маслом и вязким яблочным повидлом.

– Нет! Убери! – отшатывалась девочка движением не капризного ребенка, а взрослой оскорбленной женщины. – Убери сейчас же! Я не могу! Не буду!

Из этого Екатерина Николаевна сумела лишь понять, что ее дочь терпеть не может булку с маслом и повидлом, предпочитая ей горбушку черного хлеба с солью, запиваемого простой водой.

– Эммочка, я тебе джинсовую юбку сшила – прямо как «Вранглер»! Наклейку пришить – никто и не догадается!

– Не хочу! Не хочу! Никогда не надену! Дворничихиной Дуньке отдай! – белея, как бумага и задыхаясь, кричала Эмилия.

И маме ее оставалось только удивляться – почему так чужда девичьему кокетству Эммочка и упорно отвергает вещички, любовно составляемые матерью из разных обрезков и остатков материи, зато без всякого стеснения носит готовые вещи, способные изуродовать даже первую красотку.

– Эммочка, детка, взгляни, какое я тебе колечко купила к выпускному вечеру! Совсем как золотое и будто с бриллиантиком, очень благородно выглядит. А стоит – смешно сказать! – два сорок.

– Сама носи! Я никогда в жизни, никогда… – и Эмилия начинала по-настоящему горько плакать.

Опять разводила руками Екатерина Николаевна, не в силах взять в толк – откуда в дочери такой аскетизм! В еде – неприхотлива, к одежде – нетребовательна, никакой бижутерии, косметики, на чем все сверстницы помешались – на дух не выносит… Читает, конечно, много ее девочка, головка золотая, толк выйдет – но ведь и о будущем думать надо! На такую-то замухрышку кто позарится! И волосы у нее не растут в придачу – такие жалкие короткие перышки только и годятся на стрижку под мальчика. Как внушить ей, что там, где природа недодала, кое-что и самой подштриховать нужно… И одеваться, конечно, не в галантерке напротив.

– Почему, дочка? Ну почему? – спросила она однажды в добрую минуту.

– Потому что больше всего на свете я ненавижу это твое «как», – сурово ответствовала дочь. – «Как» – это не настоящее, это всегда подделка, это ранит меня куда-то прямо в душу. В детстве сказала бы ты мне: вот тебе булка с маслом и повидлом – и я бы всю жизнь ее ела. Но ты: как пирожное. Ах! И всегда все было – «как». Как «Вранглер», как золото, как, как, как… Пойми, я не могу этого выносить! А теперь вот – накрась лицо, надень модное платье – и будешь «как красавица»! Нет уж! – она вскочила и, сжав кулаки, заметалась по комнате, голос зазвучал страстно: – Нет! Лучше ничего, чем фальшивка, понятно? Лучше черный хлеб, чем ложное лакомство, лучше самая простая одежда, чем «под фирму́» лучше остаться в жизни не у дел, чем получить что-то не по праву, а благодаря искусственному лицу! А, ты боишься, я старой девой останусь? Не бойся! Наверняка еще есть мужчины, которые хотят жениться на человеке, а не на матрешке! А если уже нет – тогда пусть, пусть я останусь в девицах!

– Что-то очень гордая ты, дочка, – тихо сказала Екатерина Николаевна. – Идеалы-то твои, вроде, и неплохи, а только есть в них что-то… Сама не знаю, что… Высоко залетела ты, смотри… Хорошо, если там и останешься, не упадешь. Потому что, если упадешь – разобьешься…

Но Эмилия не разбилась, хотя ударилась больно: видно, крепкая была изначально. В девицах она, конечно, не засиделась, а, наоборот, выскочила замуж восемнадцати лет отроду за человека порядком старше себя. И не выскочила вовсе, хотя употребляли сей непотребный глагол абсолютно все, даже близкие подруги, а вышла замуж по любви – первой, чистой и единственной. И в основе ее счастливого брака, продлившегося целых четыре года, лежала не суетная внешняя приязнь, а глубокая гармония чувств, единство мыслей, тождественность предпочтений… И не слепой морок физической страсти спаял, казалось, навечно ее и любимого, а пронзительная нежность и жертвенность… Но через четыре года муж встретил другую женщину – старше Эмилии на семь лет! – и однажды с многократными оговорками, изматывающими запинками и опущенными долу глазами, попросил развода, пообещав оставить ей однокомнатную квартиру после размена.

Далее сцена стала