Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова

Но выпускался и еще один, уже не альманах, а просто пронумерованный коллективный сборник стихов, выходил нечасто, раз в квартал, с любовно подобранной обложкой и на мелованной бумаге. Коллектив авторов состоял не из разномастной банды, а из двенадцати-пятнадцати солидных поэтов, чьи имена постоянно мелькают на устах немногочисленной читающей публики и ценятся наперечет среди профессиональных литераторов. Там открыто стояло имя Эмилии Бригман – как поэта и составителя. С этих авторов тоже, конечно, снималась умеренная плата за организационные хлопоты, но лишь достаточная для того, чтобы покрыть долю самой Эмилии или Олега Пороховщикова. Оба они тщательно заботились о том, чтобы непременно донести сей увеличенный тираж до вдумчивого читателя, устраивали публичные чтения всем авторам, для чего неустанно мотались по городу в поисках подходящих площадок, не щадя сил, продвигали особо робких поэтов наверх. Нашли фонд, согласившийся издать большинство открытых ими достойных авторов отдельными книжками, не забывая, конечно, устраивать таковую поблажку время от времени и себе. Эмилия особенно пестовала многообещающих: абсолютно бесплатно писала для них пространные рецензии, не ленясь, посылала иногородним теплые поддерживающие письма, не упускала случая упомянуть в собственном устном или письменном выступлении запавшее в сердце имя восходящей поэтический звезды. Могла ночами не спать Эмилия, представляя себе готовящийся выпуск в законченном виде, прикидывая как бы повыгодней преподнести каждого из авторов, причем иногда даже допускала выгоду для другого в ущерб своей законной первой позиции… Словом, работа для души хотя и не принесла пока ни рубля, но, словно в благодарность за бескорыстие, обеспечила кругом добрых талантливых знакомых, нарождающуюся настоящую известность среди публики и несомненное признание коллег.

Такой теперь стала внешняя, яркая, как расписанный гроб у древних иудеев, сторона жизни новой Эмилии – и не это, разумеется, зудящее беспокоило ее. «Что я? – задавала себе Эмилия неразрешимый вопрос. – Хороший я человек или плохой? Судя по тому, как люди меня любят – должно быть, хороший. А по тому, как я сама себя знаю – так сволочь несусветная».

Эмилия считала себя, да, по-видимому, и была весьма умным человеком, поэтому не могла не осознавать, что то насилие, которое она учинила семь лет назад над своей оболочкой, не могло не отразиться на внутреннем содержании. Тогда, вначале, она болезненно ломала свое человеческое естество, сознательно сокрушая такие природные качества как застенчивость, мягкость, неуверенность. Но со временем ощутила себя словно бы и законной обладательницей прямо противоположных возможностей: застенчивость сменилась откровенной ухватистостью, мягкость обернулась язвительным цинизмом, неуверенность превратилась в небывалую напористость…

Обнаружилось и другое, в принципе, редкое человеческое качество: победительное обаяние, перед которым не мог устоять ни один человек. Эмилия знала, что получила его (от кого – и думать не хотелось) в ту самую переломную ночь, когда невольно закляла всех ближних, пообещав им, что если они заставят ее поступиться идеалами, то сами и останутся в дураках…

И теперь могла Эмилия с порочным удовольствием непринужденно делать болвана практически из любого себе подобного, и даже имела у себя небольшой набор беспроигрышных приемов, применить которые надо еще решиться, зато, решившись, оказываешься в выигрыше навсегда.

Любой знает, например, как тяжело признаться другому в серьезной вине перед ним, как невозможно приступить к такому скользкому разговору… Эмилия в таких случаях сначала бросала глубокий скорбный взгляд прямо в глаза жертвы, потом быстро отводила его и трепетно выговаривала: «Я так виновата перед вами! Даже не знаю, как вам и сказать!» – и весь ее вид вопиял о таком искреннем раскаянье, что человек сразу напрочь забывал о собственном ущербе и бросался утешать несчастную, вовсе не подозревая о том, что она в те минуты холодно думает: «Конечно, голубчик, куда б ты делся…». Большинство людей приходят в совершенное смятение и выглядят исключительно жалко, когда их хвалят за успехи – но кому же это не нравится, кто не желал бы продлить волшебные мгновения! А получать необязательные подарки, отрываемые от чужого сердца, которые сама совесть велит немедленно отвергнуть! «Я так смущена! Зачем вы! Вам же самому…» – трогательно восклицала Эмилия – и после такого признания оставалось лишь спокойно слушать дальше усиливающиеся комплименты или положить в карман подарок и уйти…

В Эмилии пробилась еще одна деликатная способность: никогда не обучавшись психологии систематически, она, тем не менее, безошибочно чувствовала смутные порывы людских душ – и, нимало не волнуясь, мгновенно озвучивала их, глядя в глаза собеседнику… Вообще, смотреть в глаза, поняла она, – это целая наука: тут, если переборщить, легко нажить себе смертельного врага, желающего плюнуть на твою могилу, – и интуитивно пользовалась этим в самую меру, не забывая позволить и другому заглянуть в свои глаза, где всегда успевала вовремя выставить соответствующий заслон… Она вычислила, что небрежное словцо, оброненное в подходящую минутку, способно обеспечить хорошее к ней отношение на долгие годы вперед… И самым важным из всего благоприобретенного оказалось то, что Эмилия ни на йоту не играла, не притворялась, не имитировала: все вытекало у нее от избытка многогранного и чуткого сердца, и оттого воспринималось людьми гармонично, заставляя теплеть их собственные сердца.

Но, видя свою почти крепостническую власть над посторонними и, по сути, не нужными ей душами, Эмилия не могла эти души не презирать за то, что они так легко покупаются. И чем больше она делала человекам ощутимого добра – в виде ли крупной услуги, вовремя ли брошенной фразы, стоимость которой не переоценишь, или просто красноречиво безмолвного участия – тем больше укреплялось в ней чувство брезгливого превосходства над туповатым человекообразным стадом.

Единственная порода людей, неподвластных обаянию Эмилии, состояла из полоумных фанатиков чего-либо. Но с такими людьми она и сама предпочитала, по возможности, не общаться, надежно прячась от их почему-то всегда очень маленьких глаз за стену изысканной корректности или просто отчужденного молчания. Умела, впрочем, Эмилия и оскорбительно нахамить какой-либо слишком надоевшей особи – но так же легко получала, при желании, прощение: искусство извиняться она тоже постигла в совершенстве.

Но при всем том оставалась Эмилия непоправимой, патологической трусихой, ей вполне знаком был темный животный ужас, от какого мутится рассудок и отнимаются ноги. Вот где была ее ахиллесова пята и, зная об этой своей слабости, Эмилия задалась целью никогда не раскрыть такого позора другим – и сумела прослыть смелой и даже отчаянной. Уже решив одно время, что и этот недуг успешно победила, будучи рожденной триумфатором, Эмилия однажды получила жестокое доказательство бесполезности иной борьбы.

Она выходила из метро