Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова

деревеньке под Псковом, затерявшейся среди заброшенных, бурьяном поросших полей, в неказистом с виду и крепком внутри пятистенном домике, утонувшем по окна в ярких цветах, Эмилия познакомилась со своим

духовником о.Вячеславом и его жизнерадостными духовными чадами.

Иконописица не обманула: священник с первого взгляда пришелся по сердцу Эмилии. Еще далеко не старый, но, несомненно, вошедший в возраст созерцательной мудрости, о. Вячеслав и правда посвятил свою жизнь воцерковлению самого непробиваемого пласта человеческого общества – творческой интеллигенции. И судя по тому, сколько чад, невзирая на расстояния, то и дело сменяли друг друга у него под крылом в соседнем заброшенном доме, тяжелая эта работа успешно спорилась у о. Вячеслава.

Осанка и повадка его матушки не оставляли сомнений: так по-королевски выступать, навеки привычно ставя врозь носки и безупречно прямо неся тонкий и твердый стан, могла только балерина, проведшая сотни и сотни изнурительных часов у станка. Во всем же остальном это была приветливая простая женщина, чей микроскопический ум с лихвой возмещался гигантским, не ведающим сомнений в любви сердцем. На сад и огород она искренне не обращала никакого внимания, пестуя только цветы прямо у дома, скотины не держала, откровенно признаваясь, что падает в обморок от вида навоза, проводила круглые сутки за чтением, иногда разнообразя его долгими, немножко беспорядочными молитвословиями. Такой образ жизни матушки, казалось, обрекал семью на голодную смерть, но – дивны дела Господни! – в доме не переводились не только необходимые продукты, но даже деликатесы, а прогнившие деревянные стены церкви понемногу одевались в надежный красный кирпич.

Приехавших в субботу о.Вячеслав обстоятельно исповедовал после вечерни, снисходительно закрывая глаза на то, что они усердно читают правило, прямо стоя в очереди, а потом в приказном порядке отправлял их, чаще всего к тому времени уже валившихся с ног, почивать в свою подручную импровизированную гостиницу. Трогательным показалось Эмилии и то, что, будучи уверенным, что люди искусства – непременно полуночники и, насильственно поднятые к ранней, неминуемо всю Литургию прокачаются и прозевают, он во время больших съездов велел звонить не раньше одиннадцати. Особо рьяные удивлялись, зачем батюшка потакает слабостям чужой плоти, он потаенно усмехался и отвечал:

– Плоть всегда немощна, а дух не всегда бодр. Что толку, если они, в церкви стоя, проспят до Херувимской? Сами знаете, какая тут публика чаще всего… деликатная. Так уж пусть лучше они у нас в одиннадцать молятся, чем в семь сны наяву смотрят.

И он был прав: относительно выспавшись и наскоро умывшись обжигающе ледяной водой из батюшкиного редкой чистоты колодца, молились легко и светло, и на Литургии нельзя было увидеть ни одного не то что хмурого, а и просто нерадостного лица – все как на подбор стояли в приподнятом настроении духа и едва ли не в умилении.

Потом обедали всем обществом в доме священника и, как утверждали «по молитвам нашего батька́» ни один человек не испытывал ни малейшей неприязни к соседу, не затевал обычной в богемной среде вежливой словесной перепалки, а все шли в дом бок о бок с блаженно счастливыми лицами, пребывая в полной уверенности, что кругом нежные сестры и отважные братья…

Эмилия, хотя и новенькая, сразу прониклась всеобщим добродушием, разлитым в воздухе, и, зная за собой определенное жестосердие, отдыхала своей, наконец, расслабившейся и хорошо отскобленной от наиболее вопиющих грехов душой. Вчерашняя исповедь ей понравилась, но показалась недостаточной. Она принадлежала к той редкой категории людей, занятых постоянным самокопанием, которые настолько жестоко критикуют себя сами, наедине с собой, что считают излишней роскошью и едва ли не издевательством позволять это делать другим. Поэтому на исповеди она с мазохистским удовольствием чехвостила себя почем зря, втихомолку радуясь, что смертные грехи юности уже успела спихнуть равнодушным столичным священникам, и о.Вячеславу, растерявшемуся от такого самобичевания исповедницы, осталось только утешать ее. Лишь отойдя от аналоя, Эмилия догадалась: да ведь она бессознательно перекрыла священнику возможность выбранить себя, сказав все за него – да так, как он вряд ли и осмелился бы! Так человек, поранивший или прищемивший палец, иногда не подпускает никого для оказания помощи и вопит «Я сам!», потому что, как выясняется, легче самому себе причинить даже бо́льшую боль неумелой рукой, чем принять боль меньшую, но из чужих рук.

Побеседовать с о.Вячеславом в неформальной обстановке очень хотелось, но Эмилия считалась новенькой, и пробиться через мощный кордон окруживших его верных чад казалось трудненько.

«Хоть бы сам догадался!» – немного раздражаясь, мысленно подгоняла она священника. И то ли удалось ей невольно загипнотизировать его, то ли сам он имел обычай беседовать отдельно с каждым новоприбывшим, – но после непринужденного обеда и немудрящего общего разговора о.Вячеслав сам пригласил Эмилию выйти с ним на крыльцо. Она уже внутренне тяжко маялась, не имев возможности покурить более суток, и настроение падало с каждой минутой.

– Нравятся наши места? Через месяц если приедете – можете подольше остаться и за грибами сходить: матушка у нас по этому делу большой специалист. Набьетесь к ней в попутчицы – она и места показать может, – неторопливо заговорил батюшка, когда они остановились на крыльце.

«Нет, он все-таки старенький, очень старенький, – определила Эмилия, присмотревшись поближе. – Волосы совсем седые и борода тоже. И голос какой-то надтреснутый».

– Не нравятся, – честно ответила она в полном согласии со своим настроением. – Какая там природа, когда – мерзость запустения. И грибы собирать я не люблю и не умею. Да и что потом с ними делать?

– Значит, не приедете больше к нам? – миролюбиво спросил он.

– К вам – приеду, – решив придерживаться прямодушия и далее, отозвалась Эмилия.

– Вот и хорошо! – вроде как с облегчением выдохнул о.Вячеслав. – Я-то уж, грешным делом, подумал, приехали раз и – пропадете. Бывает так и – часто.

– А вы, батюшка, простите, такой… контингент… специально подбираете, что ли? – полюбопытствовала Эмилия; ее это, правда, очень интересовало.

Священник тихо засмеялся:

– Подбираю?! Помилуйте! Вы сами так как-то подбираетесь. Может, по принципу рыбак рыбака…

– Да, знаю, вы актером были. А почему так повернуло вас – можно узнать? Но если это тайна, не отвечайте. Только ни за что не поверю, что все оттого, что актеров, как самоубийц, раньше даже в освященной земле не хоронили.

– И сейчас бы не следовало, – вдруг помрачнев, сурово ответил о.Вячеслав.

Эмилия удивилась:

– Так вы же их сами привечаете. Артистов чуть ли не половина из ваших сегодняшних.