Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова

– Запрещать?! – изумился он. – Да разве в наше время кому-нибудь запретить можно?! Вот вы, например. Скажи я вам: с завтрашнего дня стихов не пишите или хотя бы не публикуйте. Ну-ка, ответьте мне, если вы такая честная, прямо: что б вы сделали?

– Кхм… Честно? Пожалуйста: искала бы другого батюшку, – напрямик выложила Эмилия и, раз уж разговор свернул на совсем прямые рельсы, задала провокационный вопрос: – И вы тогда – честно: по-вашему, мне не надо писать?

– Не надо, – спокойно ответил он.

– Как вы можете так сразу?! – возмутилась она. – Вы же книжек моих и не раскрывали еще!

– Вы мне вчера исповедовались.

– Но про стихи-то подробно не рассказывала! Упомянула только!

– Вы мне про сердце свое рассказывали. А уста от избытка сердца глаголят, сами знаете. И вот уж раз начали мы с вами такой разговор, то я вам – простите Христа ради! – так скажу: из такого сердца как ваше ничего хорошего выйти пока не может.

Это самое сердце сразу заколотилось у Эмилии так быстро, что она начала задыхаться. «Действительно не приеду больше… Ну его на фиг… Людей оскорбляет только так…» – пронеслось в мыслях.

– То есть… Вы хотите сказать… Что я… настолько дурной человек… Настолько испорченный… Что своими стихами могу повредить людям? – изо всех сил стараясь сохранить спокойствие, но слыша, что голос помимо воли звучит жестко, спросила Эмилия.

О.Вячеслав смотрел на нее вовсе не сурово, но с грустным сожалением – и это было еще хуже. Такие взгляды всегда пугали Эмилию, когда она редко, но все же ловила их на себе. Он проговорил задумчиво:

– Спаси Господи, что не обиделись. А то ведь вы все народ горячий. Нет, я не думаю, что вы дурной человек или злой. А испорченный… Да все мы испорчены, повреждены то есть. Сами знаете.

– Ага, поэтому стихов никому не писать, – язвительно кинула Эмилия.

Священник будто не заметил ее ехидных слов:

– Вы человек – отравленный. Тем самым сладким ядом отравленный. Хуже нет того яда. И других травите, вот что страшно. Совершенно неважно, насколько хороши ваши стихи сами по себе. И насколько правильны в них слова. Важно, из какого сердца вышли слова эти. Ведь если человек, допустим, бегает по знакомым и везде кричит «Я Христа люблю! Я Христа люблю!», а сам Его на деле не любит, то никого он к любви этой не расположит. Так и вы. Ничего не удастся вам сделать для людей, я имею в виду, ничего истинно доброго, если вы их презираете… Но тут вы не одна, это заблуждение всей вашей… нашей… братии.

– Подождите, подождите! – невежливо перебила Эмилия, схватившись руками за виски. Что-то начинало мерцать у нее в уме, и она силилась уловить этот слабый свет, сфокусировать на нем свой внутренний взор. – Я начинаю что-то… Только не совсем… Как вы сказали – сладкий яд?

– Неужели понимаете? – подозрительно спросил батюшка. – Вот так сразу? Редкий случай.

– Вы имеете в виду, что… – и с этого момента Эмилия чуть не впервые в жизни перестала подбирать слова, торопясь высказать как попало неоформившиеся, но казавшиеся важными мысли. – Что все мы одним грешим. Таким сознанием своего якобы… избранничества? То есть, ведь почти все – артисты, не знаю, не моя среда – а писатели, музыканты и художники – точно… Почти все полагают, что имеют прямой, так сказать, контакт, без посредников, с… с Богом. Некоторые так и говорить дерзают: я, мол, не нуждаюсь ни в каких там церквях-попах… Извините. Я, мол, прямиком черпаю… А того не знают, что избранничество это мнимое. Что прямиком черпать можно только от… из… Ну, вы понимаете. Именно из-за поврежденности. И вы считаете, что я – тоже. Так думаю. Но я так не думаю, я вообще об этом так – не думала. Только вы правы, конечно, я стихов писать не перестану. И печатать тоже… Потому что…

– Потому что легче законченного убийцу-вора-блудника отвадить от его греха, чем творческую личность от творчества, – закончил о.Вячеслав, но, поколебавшись и повздыхав, добавил: – Опять же, осторожным быть приходится: Дух дышит, где хочет, как помните. Наляжешь на кого-нибудь по своему грешному неразумию, а тут тебе и раз – хула на Святого Духа.

– Потому и не отваживаете? – улыбнулась Эмилия.

– Надобности нет: кто творец по Божьему произволению, тот им и останется, ничем не вытравишь, намучаешь только человека зря. А кто – нет, на того Господь управу найдет так или иначе. Что толку в запрещениях? Не снесет человек да и уйдет. Хорошо, если только от меня, а если вообще из церкви вон? Так что пишите стихи, конечно. Пишите, хотя и не надо писать. Только так, чтобы ни единая ваша строка – да что там строка! – чтобы помыслы ваши не отклонялись от Евангелия – да что там помыслы! – так, чтоб само сердце билось с ним в лад.

– А! – вдруг озарило Эмилию. – Знаю, что многие вам на это отвечают или, по крайней мере, думают. Они думают: тогда стихи вообще не напишутся. Или там картина, или симфония…

– Что-то странно много вы знаете, – заметил батюшка. – Знаете, конечно, что и отвечу: зачем нужна такая книга, или картина, или симфония, если она не дышит в одно дыхание с Евангелием?

– А актерам вы что говорите? Раз уж не велите менять специальность, – поинтересовалась Эмилия. – Они как-то особняком стоят. У них там Станиславский, вживание в образ, страшное дело, в сущности.

– А я им говорю: играешь злодея – так покажи, как плохо им быть. Не вообще плохо – ая-яй, дескать – а как для самого человека ужасно быть негодяем. А хорошего играй так, чтобы он ни в коем случае не казался смешным – это самое главное теперь: добро стало такой редкостью, что автоматически вызывает смех. Или жалость.

– Хороший человек, собственно, всегда трагическая фигура, – вырвалась у Эмили странная фраза.

– Вам на прозу пора переходить, – усмехнулся о.Вячеслав. – То-то трагических фигур понастряпаете! – он произнес это настолько серьезно, что Эмилия не решилась улыбнуться: загадочный батюшка, нечего сказать.

Она вспомнила:

– А ведь вы мне не ответили. Или специально не захотели? Как