Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова

самого нужного и выстраданного. Она решительно сняла с шеи старинный кулончик с сапфиром – подарок бабушки любимой внучке к свадьбе – и без жалости отнесла его в комиссионный ювелирный магазин. Очень скоро в руках Эмилии оказалась сумма – для кого какая: кому – от души гульнуть разок в валютном ресторане с дивами и девками, кому – просидеть годик на хлебушке с молоком. Эмилия выбрала третье, на тот день главное: толкнула дверь давно намеченного элитного косметического салона, оснащенного компьютерами, шагнула в сторону приглянувшегося визажиста-стилиста:

– Я хочу изменить не только свою внешность, но и всю свою жизнь – совсем. Вы можете мне помочь?

И прошло семь лет.

Эмилии удалось упорядочить жизнь, или, как она сама выражалась, застолбить себе территорию. Появились и совсем неподдельные бриллиантики, купленные самостоятельно как символ самоутвержденного «я», понемногу заполнилась вполне обустроенная квартирка умной техникой, от души подаренные друзьями-художниками картины нашли каждая свое неповторимое место на стенах; в числе прибытков числился и второй презентабельный супруг – именно такой, какой и требовался Эмилии: с легким налетом тайны и ужаса – для посторонних, а для нее – милый домашний соратник и единомышленник, чей поводок хотя и был традиционно длинным, но ошейник имел необходимые острые шипы.

Поздно, в двадцать четыре года, начала Эмилия писать стихи, поудивлявшись про себя, как это она не додумалась до этого раньше – и быстро заняла хотя и скромное, но прочное и непыльное местечко в когорте избранных. О той невыразительной Эммочке, похороненной семь лет назад в давно исчезнувшем с лица земли салоне, новая – и великолепная! – Эмилия предпочитала добровольно не вспоминать. Призрак Эммочки, правда, оказался неуничтожимым и порой пугал Эмилию в минуты мимолетных приступов черной меланхолии, но в целом жизнью можно было наслаждаться спокойно, в чем она ежесекундно убеждалась, просто оглянувшись по сторонам. Зеркало, лицом в которое семь лет назад швырнул ее муж, Эмилия упорно хранила в качестве сувенира, а своему бывшему была исключительно благодарна за преподнесенный вовремя жестокий урок. Теперь из того зеркала смотрела изысканная женщина, от каких не отводят глаз, а если за что бросают – так уж точно не за внешность. Первой заботой так и остались волосы, ибо никакими усилиями нельзя приобрести себе то, чего практически нет. Прошлось разориться на натуральный шиньон в виде богато завитого хвоста, который крепился шпильками к макушке, куда подтягивались собственные жидкие, густо налаченные волосы. Ни один человек на земле, кроме мужа, конечно, ни разу не усомнился в естественности этой очевидной красоты. Лицо ежедневно подвергалось виртуозной обработке едва ли не дюжиной специалистами подобранных средств и приспособлений – и в награду за этот утомительный труд Эмилия то и дело слышала от знакомых женщин: «Везет тебе, Эмма! Косметики, наверное, ни грамма не употребляешь, а выглядишь, как картинка!» Вульгарной краски Эмилия по-прежнему не терпела, добиваясь максимального приближения всех тонов своего лица к тем, какие могла бы подарить – но именно ей не дала! – природа. В одежде она придерживалась принципа «что мне удобно, то я и ношу» – и теперь вполне могла себе это позволить, так как удобными для новой Эмилии как-то сами собой оказались вещи дорогие, изящные, мягкие, выгодно преподносившие ее немного начавшую «ползти» фигуру.

Мечта писать поэтические книги и получать за свой труд деньги осуществляться не торопилась, но Эмилия, расставшись с прозрачными иллюзиями бытия еще семь лет назад, и не требовала от и без того задарившей ее жизни на данный момент невозможного. «Поэзия никому не нужна? Хорошо, давай-ка подумаем, кому она нужна. А нужна она тем, кто пишет».

И с того времени, как Эмилию посетила это не очень оригинальная мысль, в городе начали выходить сразу несколько литературных альманахов под разными названиями, тиражом до тысячи экземпляров, издаваемые на средства авторов. Редактором и составителем числилась никому не известная г-жа Иванова – иди, отождествляй такую фамилию с конкретной персоной! – а материал представлялся самый убогий, словно каждый альманах служил отхожим местом Пегасу.

– Идет обоз с Парнаса, везет навоз Пегаса, – заливаясь хохотом, скандировали супруги Пороховщиковы, занятые процессом подготовки в печать очередного объемистого тома.

Этот процесс вообще всегда был очень веселым: они выискивали и зачитывали друг другу неотразимые шедевры из авторских рукописей, хватаясь при этом за бока и едва не валясь со стульев («Да нет, ты только послушай: "Педали поют – под ногой! Детали растут – под рукой!"». «Нет, а у меня…»), а работа их в основном сводилась к тому, чтобы выкидывать из чужих стихов, чаще всего вместе с самими стихами, явное непотребство, нецензурные выражения и сомнительные политические экзерсисы.

Авторы добросовестно несли своим редакторам деньги на издание, что вскладчину для них выходило не очень-то и дорого, зато в совокупности составляло круглую и симпатичную сумму, ровно половина из которой шла на оплату типографских услуг, а другая половина всякий раз приятно отягощала портмоне поэтессы Эмилии Бригман, являясь законным гонораром за составление, редактирование и администраторские заботы. Сумму эту она, конечно, не афишировала ни перед самими авторами, ни перед налоговой полицией…

Такой способ зарабатывать деньги, безотказно работавший вот уже пять лет, и заставлявший даже все расширять и расширять бизнес, Эмма не считала ни вымогательским, ни нечистоплотным. С авторов за хлопоты она брала «по-божески», ущерба читателю не наносила ровно никакого: знала, что каждый автор, получивший, согласно своему вкладу в сборник, от десяти до двадцати экземпляров, штук пять оставит себе «про запас» и «на память», а остальные раздарит своим неразборчивым знакомым, его стихами и без того многократно изнасилованным, украсив книжки то трогательными, то нарочито строгими надписями, – и на этом вхождение очередной книги в русскую литературу закончится. Эмилия отлично сознавала общественную бесполезность такого труда, но тешила себя мыслью, что дело ее глубоко нравственно: ведь ни одна живая душа на свете никогда не отпечатала бы добровольно ни строчки из этих хромых на все многочисленные лапки опусов. Но, поскольку почти все поголовно поэты напрочь лишены чувства самокритики, то невозможность напечататься серьезно гнетет их, порой доводя даже до непоправимого. Не лучше ли приоткрыть крышку этого кипящего котла – ровно на щелочку, куда выйдет пар чужих душевных нечистот, а для нее, Эмилии, милосердно взвалившей на плечи грязную и неблагодарную работу ассенизатора, превратится в тихо шуршащие жизненно необходимые бумажки… Знакомства в окололитературных кругах, всяческих студиях, объединениях и содружествах у Эмили не переводились, клиент прибывал бесперебойно, оправдывая ее твердое мнение: что бы ни случилось, люди никогда