Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова

– Да вы что, ребята, это ведь действительно чушь, да и кому надо? Я бы, например, не хотел, чтобы по мне какая-нибудь баба так сохла – себе дороже…

– Да ну ее на фиг, есть о чем говорить, юродивых на Руси, как собак нерезаных…

«Кажется, это я напрасно, – мелькнуло у забившейся в угол Эмилии. – Нехорошо получилось по отношению к Маше: как на арену ее выгнала… И дернул меня черт еще и имена все назвать! Спьяну, блин, сболтнула. Ладно, ее все равно никто не знает, а все-таки…».

– Стойте! – вдруг перекрыл все голоса зычный рев ее мужа. – А сказку мы с тобой читали, ты приносила, – это что, ее тоже? – и после Эмилииного кивка: – Ребя-ата, у нее точно не все дома: эти сказки, которые она пишет, доложу вам… Не-ет, таких дураков просто оставлять нельзя, их учить надо. Они опасные. Ничего нет на свете страшней дурака…

У мужа Эмилии в дружеских кругах была странная, но, пожалуй, меткая кличка «Черт». Иначе его не называли, да он и откликался охотно, когда жены не было рядом: в своем присутствии Эмилия категорически запретила произносить это непотребное слово, но ей передавали, что молодым поэтам он даже представляется: «Пороховщиков. По прозванию Черт». Она и ругалась, и закатывала истерики, взывая к его атавистическим христианским чувствам, но напрасно: своим прозвищем муж гордился. Он даже не обманывал себя в том, что не одной внешности может быть за нее благодарен.

Высокий и узкий, раб только черного цвета в одежде, с тонким хвостиком блестящих, цвета галочьего крыла волос, с неизменным антикварным пенсне на умеренно крючковатом носу, а то еще – в особых случаях – и с моноклем, он намеренно подогнал себя под уже полученную кличку, отрастив острую эспаньолку и обзаведясь внушительным перстнем с неизвестным прозрачным камнем, имевшим будто действительно дьявольскую способность иногда вдруг рождать где-то внутри яркую темно-красную точку. Таковыми бывали порой и его глаза – быстрые острые буравчики, периодически потаенно вспыхивавшие в глубине… При всем том не был ее Олег ни угрюмым, ни замкнутым, но почти всегда – язвительным и скорым на устную виртуозную расправу с недругом, и некоторые предпочли бы лучше попасться на кулак громиле-бандюку, чем на язык безжалостному Черту. С женой он был ласков и услужлив, когда не пьян, а пьяным выписывал языком и, случалось, ногами, такие коленца, что люди наутро удивлялись, как за язык его еще никто не прихлопнул, а ноги не принесли хозяина прямиком в преисподнюю. Олег Пороховщиков писал неплохие стихи в стиле декаданса, собирая вокруг себя столь же жизнерадостных единомышленников, успешно торговал при этом компьютерными программами, которые сам же походя сочинял, да еще и помогал жене зарабатывать на пирожные, своей доли при этом не требуя… А вчера он разозлился на незнакомую ему Машу, и Эмилия видела, что разозлился не на шутку – так взъедаются на тех, кто сумел задеть за живое…

– Учить их надо, учить! Так учить, чтоб неповадно было! – орал изысканный поэт Пороховщиков, и Эмилия понимала, что причина гнева – она сама: не любит, не ждет, снисходительно принимает, забывая о его существовании, стоит ему выйти за порог… –Чтоб дурью не маялись – учить!!!

Эмилия откровенно жалела о заваренной ею каше и, пока расходился ее собственный черт сам с собою, праздник как раз и миновал ту черту, за которой никому ни до кого нет дела… Эмилия, вовсе не считая себя обязанной весь вечер успокаивать распалившегося мужа, оставила его одного пить коньяк, а сама примкнула к паре потешно и не всерьез ссорившихся дам, напросившись им в третейские судьи…

Все кругом уже утратило привычное значение, замелькало светло и приветливо, и радостно было коситься иногда то в отражение на мебели, то откровенно – в зеркало на свою благополучную во всех отношениях особу. И в один из таких моментов Эмилия увидела рядом со своим отражением Олега, быстро пересекавшего комнату с телефоном в одной руке и с ее, Эмилииной сумкой в другой. «Хорошо, я деньги оттуда вынула,» – порадовалась Эмилия, с трудом пытаясь сопоставить свою сумку с телефоном и злобой мужа на Машу Туманову. На минуту она вздрогнула, но сразу обмякла, вспомнив, что телефона у Маши нет, а, стало быть, позвонить ей в нетрезвом состоянии и испугать до полусмерти муженек не сможет: в книжке только адрес. На всякий случай Эмилия неуверенно двинулась за ним: следовало проконтролировать – но наткнулась на запертую дверь ванной, под которую убегал телефонный шнур. Сумки тоже нигде не было видно.

– Олег! – твердо позвала Эмилия. – Моментально отдай мою сумку!

– Ха. Ха. Ха, – раздалось из-за двери.

– Что ты хочешь с ней сделать? – спокойным тоном спросила Эмилия, хотя внутри похолодела: в сумке – книжка с телефонами, сейчас позвонит кому-нибудь, гадость ляпнет по пьяни – потом полжизни не расхлебаешь. Тут она услышала короткий писк, каким у них сопровождался набор цифр – и забарабанила в дверь:

– Открой немедленно! Не смей никому звонить в таком виде! Завтра может выйти скандал – сам не рад будешь! Что ты там, наконец, задумал?!

– Дуру жизни научить! – послышался вроде и мирный, но с оттенком легкой свирепости голос супруга.

– Кошмар какой-то, – пробормотала Эмилия, но опять вспомнила, что у Маши нет телефона и общих с ними знакомых, так что с этой стороны ничего не грозит. Она подумала отключить телефон, но сообразила, что после ремонта он не отключается: провод вылезает прямо из стены где и замурованы все приспособления. Она прислушалась под дверью: в ванной хлынула на полную мощность вода, заглушив звуки мужнина голоса. «А-а, – махнула рукой Эмилия. – Начальству не позвонит: инстинкт самосохранения сработает. А кому другому – не страшно: сам потом извиняться будет», – и она вернулась к гостям, уже затребовавшим сладкого, и, подавая торт, а потом им же, вкуснющим, и увлекшись, намертво забыла и про Машу, и про самоизолировавшегося мужа. Когда же он появился, Эмилия как раз дегустировала с приятельницей принесенный той «только для дам» ликер на розовых лепестках, и потому лишь спросила Олега:

– Кому звонил-то? Завтра со стыда не помрешь?

– Не помру. В Москву звонил, – определенно ответил Черт.

– Не издателю моему?! – вскрикнула Эмилия не своим голосом, потому что эта возможность своим ужасом на миг заслонила собой мир.

–