Безмятежность - Федор Шейд

Отличный вечер, думал я, спасибо огромное. Сидя на корточках в машине рядом со старухой, я предпринимал неловкие попытки разговорить ее, но она слышала не слова, а только звуки моего голоса. «Вам удобно сидится?» – спросил я. Старуха посмотрела на меня ошалевшим взглядом, скользнула по моему лицу и принялась пялиться в окно. Я думал, что она будет рваться к Марии и кричать, но вместо этого она без конца бубнила:

– Где моя кошка, где моя кошка, где моя кошка, где моя кошка, где моя кошка.

Я хотел ответить, что я понятия не имею, где эта ебаная кошка, и даже не знаю, как она выглядит, но меня перебила медсестра.

– С вашей кошечкой все хорошо, – сказала она неестественно ласковым голосом.

Старуха не поверила, да и никто бы на ее месте не поверил. Через пару минут она снова спросила:

– Где моя кошка?

На этот раз ей никто не ответил, и она переключилась на меня. Я считал, сколько раз она спросила меня о кошке. Двадцать семь раз. Я ей сказал: разве вы не волнуетесь о вашей дочери? Ей ведь сейчас хуже, чем кошке. Старуха с удивлением перевела взгляд на тело, лежавшее на койке. Она пялилась на тело, как будто вспоминая, кому оно принадлежит. Потом ей это надоело. Кажется, она так и не смогла вспомнить. Она снова перевела на меня свое всклокоченное птичье лицо и пропищала:

– Ты позаботишься о моей кошке?

– Да, – соврал я, и она замолчала.

Плохо помню, как скорая въехала во двор больницы, все вдруг засуетились и стали гонять меня туда-сюда. То тут я мешал, то там. Я кое-как выкарабкался и закурил сигарету. Старушонка стояла рядом, жалкая, как нахохлившийся цыпленок.

Тело на каталке повезли в больницу. Вокруг одни люди в больничных робах. Наши врачихи испарились, их место заняли новые – медсестры, медбратья, вся эта больничная масса людей с уставшими лицами. Старушонку выдернули, что-то ей дали подписать. У меня попросили номер, я оставил телефон соседки. Старуха заплакала. Она мялась с ноги на ногу, плакала и дергала меня за рукав: «Куда ее везут?» Туда, куда давно нужно было, хотел ответить я, но не стал.

Когда закрывались двери бокса, я в последний раз увидел лицо Марии. Она все так же смотрела вверх. Ее лицо застыло и теперь было похоже на маску или восковую куклу. Мгновение – и человек превратился в живого мертвеца, в котором поселилась колония мух. Дверь бокса закрылась, и Марию увезли.

Я подходил ко врачам и спрашивал, что мне делать со старухой, но они только отмахивались, говорили «Ждите» и убегали. Очень милая привычка всех в этой стране, кто наделен какой-либо властью. Никто бабку не собирался забирать, с ней был только я. Как будто она мой ребенок, а я ее отец, такой она была маленькой и нелепой. Потом ее все-таки забрали на какое-то обследование. Но очень скоро отпустили и опять сказали ждать.

В холле мы просидели часа два, но никто так и не вышел. Я думал, что делать. Вызвать такси, отвезти ее домой? Но зачем я тогда вообще поехал? Да и как ее везти, там только вонь, дерьмо и личинки. Взять ее к себе? Ну нет. Оставить ее здесь и уйти, пускай сама выбирается? А вдруг она убежит куда-нибудь и свернет шею в подворотне.

Твою мать, думал я, будь ты проклята, сердобольная соседка. Сорвала меня с места, а потом дала заднюю. Вот так и работает доброта людей – только до известного момента, а потом всё.

– Ну, что будем делать? – спросил я бабку, но она только таращила на меня глаза.

Было поздно, и почти все ушли. Кроме нас в холле остался только охранник. Он не обращал на нас внимания и разгадывал кроссворды.

Около полуночи в холл вышел врач – пузатый мужик лет пятидесяти с короткой стрижкой и прищуренными глазами. На левой руке он носил перстни – по кольцу на каждом пальце. Врач остановился и пристально посмотрел мне в глаза. Я смутился и отвел взгляд. Врач улыбнулся. Он протянул мне руку и сказал:

– Поликарп. Для тебя – Поликарпик.

Я пожал ему руку. Поликарп сел рядом и спросил, кивнув на старуху:

– Мама твоя?

Я вкратце рассказал, что произошло – о дерьме, мухах, омертвевшем теле и скорой помощи. Поликарп внимательно слушал. Когда я закончил, он шумно втянул воздух ноздрями, уставился куда-то вдаль и сказал:

– Понимаешь… Когда ты опустошен, это значит лишь, что ты заново родился.

– Ого, – сказал я. – Ну, может быть.

Мне стало неловко. Старуха сидела на кресле, как на жердочке, и качалась из стороны в сторону.

– Эй, начальник, – сказал Поликарп. – Хочешь, помогу с бабулей?

– А вы можете? – спросил я.

– Да, – ответил он. – Здесь тебе не дадут ее оставить. Но у меня везде есть нужные люди. Врубаешься?

– У меня нет денег.

– Разве я хоть слово сказал о деньгах?

– Нет.

– Ну и чего ты выдумываешь?

– Не знаю. Понимаете… Ну, вы знаете. Обычно врачи берут деньги. За услуги.

– Какая услуга? Это сострадание. Все, вставай, поехали.

Я колебался. Было бы проще, попроси он денег. Так хотя бы понятно, чего он хочет. Но, с другой стороны, денег у меня не было. Вернее, были, но я не хотел их тратить на старуху.

– Начальник, машина ждет, – торопил Поликарп. – Бери бабулю и побежали.

– Вы вызвали такси?

– Зачем такси? Личный водитель.

– У вас свой водитель?

– Ну да. Товарищ Мнемджян. Я вас познакомлю. Начальник, ноги в руки…

Так со мной всегда. Когда кто-то торопит и напирает, я паникую и поддаюсь. Мы со старухой поплелись за Поликарпом. У больницы нас ждала черная «Волга». Из нее вышел армянин в кепке и с усиками. Он вежливо поздоровался с Поликарпом. Тот представил нас и сел на переднее сиденье. Мы с бабкой сели сзади.

– А теперь полетели, – сказал Поликарп, когда закрылись двери. – Вперед, к старику Некрасову!

– К кому? – не понял я.

«Волга» тронулась.

– Николай Алексеевич Некрасов. Поэт, прозаик, классик русской литературы, – ответил Поликарп. – Не читал?

Повисла пауза. Поликарп улыбался, закрыв глаза и подставив лицо потоку воздуха из приоткрытого окна.

– Вы же сказали, мы едем в больницу, – наконец сказал я, нарушив тишину.

Но Поликарп меня не слушал.

– Ты представляешь, – рассказывал он товарищу Мнемджяну, – Вызвали тут меня на дежурство в гнойное отделение. Я все провел отлично. А потом вернулся к бригаде и выпил с мужиками коньячку. Заведующий