Безмятежность - Федор Шейд

в виду не сейчас, а вообще. Зажав сигарету между двумя пальцами и согнув руку в локте, она задумчиво рассматривает сугробы, подсвеченные тусклым мерцанием фонарей. «Когда-то я хотела открыть детдом, – говорит она наконец. – Но у меня не получилось это сделать». «Почему?». Она пожимает плечами. «На это нужно много денег». Ее мечта заключалась в том, чтобы купить большой двухэтажный, а лучше трехэтажный дом и жить там с кучей брошенных детей. Когда я спросил ее, почему ей хотелось бы именно этого, она опять пожала плечами.

«Когда вы грустили в последний раз?» – спрашиваю я. Проводница улыбается, смотря куда-то вдаль. «Мне почему-то сразу вспомнился один случай, – говорит она. – Летом, на другом направлении. Поезд отходил, и в него забежала женщина. Она была перепугана, и я спросила ее, в чем дело. А она кричит, что ее ребенок, слепой мальчик, потерялся на перроне. А я не могу помочь, поезд отходит, у меня инструкция. Вы же знаете, что будет, если нажать на стоп-кран?» – «Нет». – «Это будет очень дорого стоить. Остановка поезда дороже, чем его передвижение». – «И что вы сделали?» – «Ничего. Ребенок успел зайти в вагон». – «Как?» – «Сам пришел на звуки наших голосов» – говорит она, смотря в темноту, хотя я и знаю, что это неправда. Но если ей не хочется говорить, что она все-таки нажала стоп-кран, я не буду настаивать. А может быть, она и не нажала. Хотя мне кажется, что все-таки нажала. Пусть это останется тайной.

«Если все закончилось хорошо, почему вам грустно от этого?» – «Это ужасно грустное зрелище. Слепой ребенок, обезумевший от страха и бегающий один по вокзалу, а вокруг только люди спешат на свои поезда. В этом было что-то неумолимое и что-то обычное, от чего становилось еще страшнее».

Помолчав, она спросила, о чем грущу я, а я ответил, что в последнее время как-то разучился грустить. Если и случается, что я грущу – то только о том, чего у меня никогда не было и что мне так и не довелось испытать. Проводница задумчиво сказала, что если думать так, то можно грустить бесконечно. Потом он задавала мне вопросы, а я отвечал. Но моя жизнь не очень интересна, так что приводить ее здесь я не буду.

Под утро я ушел к себе в купе. Было уже светло. Проводница пообещала, что придет разбудить меня. Я заверил ее, что в этом нет надобности. Ведь я ухожу, чтобы она поспала. Мне-то все равно скоро сходить с поезда, так что нет смысла ложиться. Я кое-как уговорил проводницу не волноваться обо мне. Даже если я вдруг просплю остановку, что в этом страшного? Сойду на следующей станции, в крайнем случае посижу с вещами в проходе. Но я не засну, ведь я точно знаю, когда мне сойти.

В купе все спали, кроме мрачной головы. Она делала вид, что спит. Получалось у нее плохо. Кажется, ее донимала боль в ноге. Она постоянно ворочалась и кряхтела. Когда я вошел, она отвернулась к стене, чтобы не видеть меня.

Я лег на полку и долго смотрел в окно, а потом пришло время собирать вещи. Это у меня быстро получилось, вещей-то с собой почти и не было. А какие были, я их не вынимал. Пристроился на краешке нижней полки и еще немножко посмотрел в окно. Мирно стучали колеса поезда, и люди дышали во сне, а за окном было утро.

Проводница, конечно, пришла меня провожать. Я так и знал, что она придет. Остановка предстояла короткая, всего одну минуту. Мы с проводницей попрощались в тамбуре, она обняла меня, и я сошел с поезда.

Я оставался на перроне, а они в поезде ехали дальше – но уже без меня. Стояло утреннее солнце. Чистый, морозный воздух. Должен признаться, сейчас я и правда бы не отказался немного вздремнуть. В конце концов, это ничем не хуже обычного сна.

Примечания

1

Принадлежит компании Meta, признанной экстремистской в РФ.– Прим. ред.