Безмятежность - Федор Шейд

улице, человек имеет право не тревожиться и не сокрушаться о своей жизни. Ведь его жизнь – всего лишь небольшая цепочка в веренице миллиардов таких же цепочек, и сама по себе эта необъятность отменяет любые тревоги. Понимаю, как возвышенно и оторванно от реальности все это звучит. Должен оговориться: иногда в наши маленькие цепочки закрадываются неисправимые повреждения, и тогда все, что я сказал, перестает работать – так уж устроен человек. Есть люди, для кого это и правда пустой звук. И я им по-настоящему сочувствую, ведь их жизнь необыкновенно тяжела. Но многим из нас, в чьих цепочках если и есть повреждения, то незначительные, стоит все-таки помнить о том, как огромна жизнь.

Возьмите меня, например. Если судить привычными категориями успеха, я не добился в этой жизни ничего, но разве не это самое частое, что случается с людьми в наше время? Однажды мне пришло в голову, что добиться чего-либо – один из величавших обманов, дошедший до нас прямиком из прошлого. Признаюсь, я так до конца и не избавился от него внутри своей головы. Но зато теперь мне не так мучительно жить, как было раньше, и можно наслаждаться ветром из окна. Думаю, кому-то все это уже приходило в голову задолго до меня, но кому – я не знаю.

Люди потихоньку разошлись спать, и в проходе теперь я один. Из своего купе изредка высовывается проводница. Она смотрит на меня, а потом опять исчезает. Кажется, она не понимает, почему я все еще не сплю. Проходя мимо ее купе (она закрыла дверь не до конца), я успел разглядеть, чем она там занимается. Сидит на своем проводническом диванчике и смотрит в телефон. Что ж, такова судьба. Именно с ней мы сегодня будем разговаривать. Если она захочет, конечно. Но что-то мне подсказывает, что она не откажется. Поговорить с другими пассажирами ей вряд ли удается часто. Они угрюмо отвечают на ее вопросы и предпочитают закрываться, уходя в свои миры.

Ты такая же путешественница по чужим жизням, подумал я, увидев проводницу. Так дадим друг другу то, что нам нужно.

На вид ей лет шестьдесят, но она очевидно принадлежит к племени людей, стареющих по-другому. Обычно когда люди стареют, то превращаются в развалины. Но эта проводница проворная. Двигается лет на тридцать. Мне понравилось, как она мыла полы. Я привык, что все моют полы при помощи швабры, но проводница взяла тряпку в руки и, не испытывая брезгливости, на коленях ползала по проходу.

Проходя по коридору, я случайно наступил на помытый ей участок, и она наорала на меня. Я не обиделся на нее. В том, что она наорала на меня, заключалась честность. Я бы больше удивился, если б она промолчала. Я давно понял: мы – то, как мы реагируем. Проводница была честна, когда злилась из-за полов или гоняла мужиков, куривших в тамбуре, и в ее злости не было злости.

Так что ночью я постучался к проводнице и попросил дать мне чашку и чайный пакетик. Она спрыгнула со своего дивана и полезла за чашкой. Я спросил, не скучно ли ей, закинул пару крючков, и разговор завязался сам собой. Ей тоже хотелось с кем-нибудь поговорить. Она ждала, что я спрошу ее о чем-нибудь. «А знаете, – сказала она, – однажды я принимала роды в поезде».

Я остался у нее в купе, и мы сели на ее маленькую кровать. Она налила мне чаю. «Была ночь, и ко мне пришла девушка с перекошенным от боли лицом, – рассказывала проводница. – Она сказала, что рожает, и упала. Я видела ее живот, когда она садилась в поезд, но не думала, что все случится так скоро. Я не знала, что делать. Пассажиры спят, до следующей остановки несколько часов. Тогда я побежала по вагонам. Будила всех подряд. Представьте, вы спите на полке, а к вам вламывается полоумная проводница и спрашивает, нет ли тут врачей. „К сожалению, я не смог бы вам помочь, я не врач“, – вот примерно так все и отвечали. А потом в плацкарте я наткнулась на какую-то женщину, она сказала, что врач. Мы вернулись к роженице, и там уже выяснилась, что она не совсем врач. Ветеринар. Ну, в общем, выбирать не приходилось. Приняли роды прямо на купейной полке – я и ветеринар».

Она много говорила. Из ее рассказов я узнал, что у нее нет отдельного жилья. Раньше была квартира, но проводница отдала ее своему младшему брату, после того как тот женился – а сама сняла комнату в коммуналке. В этой комнате она почти не появляется, потому что все время проводит в поездах.

Тогда я спросил ее, как она стала проводницей. Она призналась, что пошла вслед за каким-то человеком, которого очень любила, но это было давно. Вскоре он изменил ей с другой проводницей, а работа осталась. «Что вы сделали с той женщиной?» – спросил я. Проводница засмеялась. Я точно не уверен, но, кажется, она ее побила.

Я признаюсь проводнице, что хочу покурить, и она не против. Она идет со мной, кутаясь в старую кофту. В этой одежде она совсем не похожа на проводницу. Я сообщаю проводнице об этом. Она отвечает, что сейчас время ее сна, работает сменщица. Я спрашиваю, сколько у нее времени на сон, и она говорит: шесть часов, но два уже прошли. Не боится ли она, что не выспится из-за меня? Нет, говорит она. Мне неловко, и я прошу ее пойти поспать. «Все в порядке, – говорит она. – Я ведь сплю каждый день».

Мы выходим в тамбур, и тогда я понимаю, что у меня нет сигарет. На самом-то деле я не курю. Глупо вышло. Но проводница успокаивает меня и достает пачку из кармашка кофты. «Где вы умудряетесь курить?» – спрашиваю я. «Здесь, – отвечает она. – Ночью, пока никто не видит». Она дает мне сигарету. Стоя в тамбуре, мы курим и смотрим в окно, где в темноте видны фонари, деревья в снегу и треснувший лед реки. Хоть я и не курильщик, выкуренная с проводницей сигарета приятна, и я пытаюсь прочувствовать ее полностью до того, как сигарета кончится. В этой сигарете все: и люди, и темнота ночи, и сама жизнь.

В такие моменты на меня накатывает определенная сентиментальность. Признаюсь, грешен. Сентиментальность заключается в том, что я задаю первые приходящие в голову вопросы. «О чем вы грустите?» – спрашиваю я проводницу. «Да я не так уж и грущу» – смеется она. Но я объясняю, что имею