Безмятежность - Федор Шейд

ударов следователь дал мне передохнуть и снова завел разговор. Бытовые вопросы (где учусь, где я работаю, есть ли у меня партнер) он чередовал с философскими. У него, кажется, была своя философская концепция, центральным термином которой было «возмездие».

Подвергались возмездию, согласно этой концепции, те, кто нарушал привычный порядок вещей. В понимании следователя, по отношению к таким людям (к ним относились любые протестующие) возмездие становилось богоугодным делом, из него пропадал элемент разрушения, в него привносился элемент созидания.

– Ты пойми, – говорил он. – Это вам за ваш щенячий мятеж. За то, что сеете хаос.

Усмехнувшись, он добавил:

– Если уж взялись бунтовать, надо было идти до конца.

– Да никто не бунтовал, – хрипел я. – Это же мирный протест. Это можно по закону.

– Что по закону можно, а что нельзя, не тебе решать, давай начнем с этого, – он нахмурился. – Я, кстати, понятия не имею, почему вы носитесь с этими белыми голубями на плакатах. Сдались вам эти голуби?

– Это символ мира, – прошептал я.

– Ты в курсе, что это очень жестокие птицы, которые убивают себе подобных за территорию?

Этого я не знал.

Кажется, его разозлило, что я опять заговорил о мире и свободе. Он не мог понять, почему человек, которого бьют током, плача и извиваясь на полу, продолжает что-то ему, сильному, доказывать. Это просто не укладывалось в его голове и вызывало у него гнев. К счастью, если, конечно, уместно так говорить, он собой хорошо владел, и его гнев выразился лишь в нескольких прибавленных тысячах вольт на электрошокере.

Ему надоело со мной разговаривать, и он сосредоточился на цели – чтобы я подписал бумаги. Белая боль застилала мои глаза от каждого удара током, а потом приходила дрожь – ощущения, которые можно передать словами лишь приблизительно.

В кабинет зашел другой полицейский – лысый, у него еще были дикие глаза с полопавшимися сосудами. Больше его отличительных черт я, к сожалению, не помню. Он спросил первого, почему тот со мной церемонится, а потом забрал шокер и стал пытать меня сам. У него получалось гораздо лучше, было видно, что он подходит к пыткам творчески.

Со мной больше никто не разговаривал, теперь они переговаривались только друг с другом, но я уже почти не слышал их слов, потому что всё для меня заслоняла безумная, всепоглощающая, белая боль. Они били меня, истязали меня, и я был в шоке. Но где-то внутри я думал: ничего из ряда вон выходящего не происходит. Они полицейские и имеют на это право.

Потом им, кажется, надоело бить меня током, или электрошокер оказался неисправен и бил слишком слабо, и они решили душить меня противогазом. Это была идея второго полицейского. Они специально выбирали способы, которые не оставляют следов на теле. Хотя, думаю, зря они так беспокоились. Размозжи они мне череп молотком, им бы все равно ничего не было.

Они надели противогаз и закрыли трубку, так что у меня закончился воздух. Я дергался, и они доводили меня до предела, но потом все-таки пускали кислород, чтобы я не умер. Едва ли существует более пугающее ощущение, чем удушье. Я думал, что умру, что это конец. От пыток я обмочился. Полицейские смеялись.

Когда они в очередной раз дали подышать, я, задыхаясь и кашляя, успел прохрипеть:

– У меня сердце слабое.

Это не было правдой, но зато привело их в чувство. Они поставили пытку на паузу и стали думать, что делать дальше. Но очень скоро придумали: повалили меня на пол, принялись выкручивать мне суставы и бить по пяткам чем-то тяжелым. Я визжал от боли. В те моменты, когда они прекращали причинять мне боль, я плакал и просил их остановиться, а они смеялись и кричали мне на ухо что-то вроде: «В случае невыполнения законных требований к вам будет применена сила! Выполняйте законные требования! Перестаньте сопротивляться! Подпишите документы!»

У меня в голове осталось не так уж и много мыслей. Я только знал, что хочу прекратить боль, но подписывать повестку нельзя, потому что тогда меня отправят на войну, и там я умру. Меня превратят в пушечное мясо и изрешетят пулями люди, которым я не желаю зла.

Зря я вышел на протесты, думал я, ведь мог бы сейчас сидеть дома, все умные так и поступили. И еще: как же объяснить этим полицейским, что я человек, может быть, они не понимают этого?

А потом в дверь кто-то постучался, вошел еще один полицейский, совсем молодой, он сказал им пару слов, и тогда они рывком поставили меня на ноги, посадили на стул, сняли наручники, придвинули бумаги и ручку. Лысый спрятал шокер в карман. Следователь наклонился ко мне и терпеливым, почти ласковым голосом сказал:

– Иван Иванович, к чему это все? Подпишите документы и идите-ка домой.

И я был готов подписать. Краем затухающего сознания я понимал: надо подписать бумажку, что бы на ней ни было, лишь бы это все закончилось. Взял ручку и даже приставил ее к бумаге, но не успел.

Дверь снова отворилась, и в комнату влетела какая-то маленькая, чуть растрепанная женщина. За ней ворвался молодой полицейский, он что-то недовольно высказывал ей, но она не слушала. Она была бледна и держала в руках телефон. Она принялась ругаться с полицейскими. Кричала, что их всех отстранят. Они ей что-то отвечали о служебных обязанностях и предписанной процедуре.

– Девушка, запрещено, что вы себе позволяете! – кричали они.

Она снимала на телефон и озвучивала вслух все, что видит.

– Мой подзащитный, – она назвала мое полное имя, откуда-то она его узнала, – находится в кабинете следователя, – она назвала и его полное имя тоже, – видны следы пыток… Вас просили что-нибудь подписать?

Я не знал, говорить ей или нет. Вдруг после этого они выгонят ее и будут истязать меня еще сильнее? Но она, кажется, поняла без слов.

– Вероятно, имело место незаконное вручение подделанного протокола. Возможно вручение повестки, – тараторила она, не замечая возмущенных полицейских.

Полицейские требовали убрать телефон. Она предупреждала, что, если к ней будет применена сила или если меня не отпустят, имя следователя и примененные им пытки сразу же подвергнутся огласке. Следователь кричал, что я нарушил закон и в данный момент ведутся следственные мероприятия. Она спросила, какой именно закон я нарушил, если в стране разрешены одиночные пикеты.

Следователь что-то неразборчиво промычал в ответ. Их лица – и следователя, и лысого полицейского – потупились, в них залегли тени. Глаза стали маленькими впадинами, черными точками, а рты сжались. Они как будто спрятались,