Безмятежность - Федор Шейд

Он пожал плечами.

– Иван Иванович, вы подписывать будете?

Квитанция оказалась повесткой. Тут я совсем взбесился, спросил, на каком основании, из-за того, что я вышел на протесты? Но он не отвечал, только повторял свое «Подписывайте документ, Иван Иванович». Весь его интеллект куда-то испарился. Я пытался достучаться до него, объяснить, что нельзя мне ни на какую войну, я вообще против любой агрессии и считаю это уродливым пережитком прошлого, что у меня белый билет и не та категория здоровья, что у меня семья, что это незаконно, в конце концов.

– Почему вы вообще раздаете протестующим повестки? – спросил я. – Вы что, военкомат? Насколько я помню, я сейчас в отделении полиции.

– Подписывайте бумаги, Иван Иванович, – тихо и бесцветно сказал он, и в его голосе я почувствовал угрозу.

Но я подписывать отказался, сославшись на 51-ю статью конституции.

– Никто не обязан свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников, круг которых определяется федеральным законом… – зачитал я слова, которые успел выучить в автозаке.

А следователь слушал меня и рассеянно говорил:

– Да, да, да…

Наконец он вздохнул, хлопнул себя ладонями по коленям, поднялся, потянулся и вышел в коридор. Я остался один.

На столе передо мной лежали телефон и паспорт – мои телефон и паспорт. Ничто не мешало мне взять их. Я мог позвонить адвокату. Но я этого не делал, хоть и знал, что имею полное право. Что-то мешало мне протянуть руку и забрать свои вещи. Так что я сидел один в кабинете и слушал тиканье настенных часов.

Обернувшись, я оглядел кабинет пристальнее. В углу я увидел несколько икон в позолоченных рамках. Богоматерь, Иисус и какие-то святые. Еще там, кажется, висела скрижаль, на которой были написаны десять заповедей Христовых на церковнославянском языке. И очень много позолоты.

Следователь вернулся. Его лицо сохраняло такой же рассеянный, отсутствующий вид. Он снова сел – но не за стол, а на столешницу, лицом ко мне, так что мое лицо находилось на одном уровне с его паховой областью.

– Итак, подписывать отказываетесь, – спросил он усталым, бесцветным голосом.

Я кивнул.

– Почему?

Я вздохнул. Само повторение уже сказанных мной аргументов мне казалось абсурдом. Дважды объяснять, почему я не хочу, чтобы меня отправили на войну? Но я все-таки сделал скидку, что передо мной полицейский. У него своя иерархия в голове. Таким, как он, нужно терпеливо и вкрадчиво объяснять, чтобы они могли понять. Как только я смогу донести до него очевидность происходящего абсурда, все встанет на свои места. До него наконец дойдет, что произошла бюрократическая ошибка, и меня отпустят.

Я терпеливо, стараясь, чтобы голос звучал как можно более хладнокровно, повторил: задержание считаю незаконным. Удостоверения личности сотрудники не показали, хотя должны были, номер отделения назвать отказались и к тому же конфисковали паспорт и телефон, что против правил (все это мне объяснил сосед в камере). Я не вступал в драки с полицией, не выкрикивал экстремистских лозунгов, даже не повышал голос. Просто стоял на месте с транспарантом, выражая собственную гражданскую позицию. Как гражданин своей страны, на это я имею полное право, согласно Конституции. Наконец, подчеркнул я, у моего протеста твердое моральное обоснование: войну я считаю преступной. Война – аморальное деяние и пережиток прошлого, который несет лишь боль и разрушение, а пользу она способна приносить только тем, кто ее начал. Это, наконец отметил я, завершая свою речь, очевидно любому образованному и интеллигентному человеку.

Тогда следователь со вздохом поднялся, взял мой телефон и разбил его об стену. Затем он достал из кармана электрошокер. Многозначительно повертев им в руках и смотря на меня в упор, он повторил:

– Иван Иванович, напоминаю, что вы еще можете изменить свое решение. Подпишем документы, и вы спокойно пойдете домой.

В этот момент я почувствовал страх и совсем немного возмущение. Страх от того, что внезапно я оказался посреди джунглей, в лапах у хищника, способного меня убить. Возмущение – от того, что это происходило так нагло и неприкрыто. По всем законам дикой природы страх должен был победить, но отчего-то возмущение взяло верх.

«Разве я выходил, чтобы подписывать повестки?» – подумал я. И другая мысль: не станет же он правда применять электричество на живом человеке? Я бы не стал. Неужели он станет? Наверняка он просто гнет меня психологически. Хочет, чтобы я все сделал за него.

В конце концов, подумал я, в этой стране еще существуют законы. И они на моей стороне, как бы их не извращали.

– Прошу прощения, но нет, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно и уверенно.

Следователь вздохнул.

– А вы чего все Малевичами вдруг стали? – спросил он вдруг.

Тут я не нашелся что ответить. Я приготовился к психологической атаке, а он просто поменял тему. Пока я собирался с мыслями, он обошел меня, достал наручники и принялся застегивать их у меня за спиной.

– Что, простите?

– Я вижу, вы черные квадраты публикуете. Кто-то даже на плакат их себе поставил. Это зачем?

Наверное, я простодушный человек, потому что и правда стал объяснять ему смысл черных квадратов. Пока он надевал на меня наручники, я честно пытался рассказать о символическом значении квадрата и вообще человеческого протеста – о скорби, опустошении, желании перемен, торжестве справедливости, отвращении к убийству и так далее. В нашем обществе, объяснял я, свободе слова давно наступили на горло, поэтому за любой лозунг, даже безобидный, легко могут упрятать в тюрьму. Поэтому черный квадрат – это оптимальный способ засвидетельствовать свою позиц…

В этот момент он приставил электроды к моему запястью и подал напряжение. Руку пронзила боль, почему-то в моем сознании она была белого цвета, а потом по мышцам пошли судороги. Я закричал. Рука непроизвольно дергалась. Кажется, потом я крикнул что-то глупое, вроде «Зачем вы это делаете?»

Следователь пытал меня спокойно, без фанатизма. Он не особо получал от этого удовольствие, скорее какое-то мрачное торжество. Пытки его утомляли, а не приносили радость, но он был готов ими заниматься, потому что отдавал себе отчет в том, что это его работа, а работу нужно выполнять хорошо. Допускаю, что этот следователь мог бы работать на любой другой работе, не только полицейским. Он легко мог быть управляющим ресторана или водителем поезда, или кем угодно еще. Он был педантичным, исполнительным человеком.

Он приставлял электроды не только к руке, но еще к спине, шее и животу. Ему было скучно, поэтому через несколько