Безмятежность - Федор Шейд

Мое внимание привлекает девочка лет тринадцати, держащая на руках смуглого младенца с черными кудрями. Девочка бегает между полок и кричит вместе со всеми. Младенец вертится туда-сюда, рискуя сломать себе шею, но девочка не замечает этого. Пару раз она случайно задевает младенца головой о стеллаж. У нее резкие, агрессивные движения, звериные повадки и безумные глаза. Я стараюсь не думать об этом.

Джованни шепотом рассказывает, как год назад, приехав в летний лагерь, он пошел купаться на озеро. Туда тоже нагрянули цыгане – из ниоткуда, целым табором – и мылись в воде. Купальщики, очень удивленные, ушли, а вода у береговой линии была в грязной мыльной пене.

– Животные, – говорит сквозь зубы Тоня.

– Почему ты так думаешь? – спрашиваю я.

– Да вы посмотрите на них, репортер.

– Я вижу людей.

– Они шумят, и от них воняет.

– Они просто другие.

– Ну и что, – упорствует Тоня. – Другие, не другие. Это не повод так себя вести.

– О них никто не заботится, кроме них самих.

– Почему?

– Не знаю, – говорю я, на секунду задумавшись. – Просто почему-то так повелось.

Несколько месяцев спустя я узнаю, почему Тоня так ненавидит цыган. Раньше у нее был друг, с которым они вместе росли в детдоме. Однажды он шел ночью, и к нему пристали цыгане. Тониного друга зарезали в лесу. Забрали телефон и деньги, пятьсот рублей. Но тогда я этого не знал. А если бы и знал, что бы я сказал Тоне? Она уже все для себя решила.

Цыгане еще минут десять галдят, а потом исчезают так же быстро, как пришли. Продавцы бегают по магазину и проверяют, все ли на месте.

Закончив с покупками, мы садимся в автобус и едем обратно. Бабки по обочинам уже сворачиваются. У них закончился рабочий день. Церкви стоят на месте, и от их шпилей отражается закатное солнце.

– Почему одни старухи вокруг? – спрашивает Тоня.

– Меня больше интересует, почему ни у кого из них нет масок, – говорит Федор Петрович, прислонившись к окну.

– А смысл? Они все равно ни от чего не защитят.

– Пожилые люди в группе риска. Для них болезнь все равно что смерть.

– Ой, Федор Петрович, вас послушать, так и жить вообще не стоит. Может, им дышать хочется.

– Дышать захочется, когда их свалят как бревна в переполненной больнице, где они умрут от пневмонии.

– Ой, Федор Петрович… – закатывает глаза Тоня и отворачивается.

После ужина (мы с Джованни опять таскаем тарелки) остается последний урок – история.

Федор Петрович рассказывает о предпосылках революции 1917 года. Я записываю лекцию на диктофон. Есть пара удачных диалогов. Может, удастся их куда-то вставить.

– Таким образом, – рассказывает Федор Петрович, – октябристы не хотели…

– Стоп, что за октябристы? – спрашивает Джованни.

– Ну ты и тупой, – говорит Тоня. – Это те, кто родились в октябре.

На улице темнеет. Федор Петрович напоминает об уроке астрономии. Он зовет всех посмотреть на звезды и прикоснуться к бесконечности, но студенты реагируют без энтузиазма. Федор Петрович ищет поддержки в нас с Джованни, и мы заявляем, что очень заинтересованы в бесконечности и обязательно придем.

– Только мне нужно успеть на мост, – добавляет Джованни.

Мост – единственное место, где ловит связь. До него неблизко, полчаса ходьбы через лес. Студентов отпускают только в сопровождении преподавателя. Джованни просит Федора Петровича пойти с ним. Но тот не может, нужно готовиться к уроку по астрономии.

– Ничего, давайте я схожу, – говорю.

Я не преподаватель, но все-таки взрослый, и Федор Петрович дает согласие. К нам с Джованни присоединяется Андре (ей тоже нужно позвонить), а еще Станислав, которому хочется проветриться.

В сумерках мы идем через лес по тропинке. Воздух – как теплая стоячая вода. Джованни говорит о любимых актерах, Андре – о Ксавье Долане и Дереке Джармене, а Станислав больше молчит. Ему душно.

На мосту все разбредаются в разные стороны. Здесь каждый звонит близким – родителям, а если их нет, друзьям. Джованни звонит какому-то своему парню, с которым у них напряженные отношения, и говорит, что соскучился. Андре звонит маме. Кажется, она рассказывает ей об осах.

– Это было очень страшно и очень комично, – тихо говорит она в трубку. – В такие моменты я рад, что тебя рядом со мной нет.

Потом мы с Джованни торжественно достаем бутылки пива, уже теплые, и выпиваем их на мосту. Андре отказывается, она на антидепрессантах. Станислав тоже не хочет, у него кружится голова. Обратно в лагерь мы идем по темному лесу.

Нам попадаются люди. Двое мужиков и «Жигули», застрявшие в овраге. Мужики просят помочь, и мы соглашаемся. Вшестером мы еле-еле вытаскиваем машину. Мужики основательно поддатые.

И тут Андре выдает:

– Помогать пьяным садиться за руль – безответственно.

– Это что еще за питерские разговоры… – удивляются мужики.

– Они могут кого-то сбить на дороге, и это будет на нашей совести, – продолжает Андре, обращаясь ко мне.

– Ну, предлагаю обсудить это в лагере, – отвечаю я.

– Постой, – один из мужиков, рыжеволосый, берет меня за плечо. – Стрельни мне сигарету.

– Пожалуйста, – я протягиваю ему пачку. – Угощайтесь.

– Возьму с запасом? – спрашивает он и забирает пачку целиком. – А вы откуда сами, пацаны? Мы вас тут раньше не видели.

У меня есть правило: находясь в области, никогда не говорить, что я из Москвы. Это самый легкий способ получить на пустом месте. Так что я давно выбрал себе небольшой городок, в котором я никогда не был и который стал моей второй родиной.

– А мы, – говорю, – из Чехова.

– Это где?

– Гоголевский район, Пушкинская область, – отвечает Андре, а Джованни хихикает.

Мужики напрягаются.

– Смешно, да, пацаны? – спрашивает рыжий.

– Да нет, все в порядке, – я беру Андре с Джованни под руки. – Ну, мы пойдем. А сигареты курите на здоровье.

– Погоди, тебя никто не отпускал. Я что-то смешное сказал?

– Что вы, вовсе нет.

– А чего он угорал тогда?

И тут Андре говорит:

– Угорал: а.

– В смысле, угорала?

– Угорал: а, – повторяет Андре.

– Ты что, баба что ли?

Андре вздыхает.

– Нет, блядь, бензовоз.

Я удивленно смотрю на нее. Это точно та Андре, которую я знаю?

Рыжий тоже удивлен. Он спрашивает:

– Чего?..

– Давайте я не буду объяснять, – отвечает Андре. – Вам это покажется слишком сложным.

– Нет, ты объясни…

– Милостивый боже, зачем я это начала… – говорит Андре. – Хорошо, если вам и правда так интересно. Я – гендерквир.

– Кто?

– Гендерквир. Небинарная персона, если так проще. Это практически одно и то же, хотя есть небольшие различия.

– Какая еще, блядь, персона?

– Я же говорю, для вас это будет слишком сложно.

– Хули ты меня