Безмятежность - Федор Шейд

В лагере я подружился в основном с квирами. И обнаружил, что мне с ними хорошо. Чуваки, как и я, пытаются не потерять себя. До этого у меня друзей-квиров не было. Я пока не совсем понял, можно ли употреблять слово «квиры», если ты сам не квир, но Андре говорит, что можно.

Короче, да, квиры, мои кореша. Джованни – гей, Андре – пансексуалка и небинарная персона. Есть еще Тоня, и мне кажется, что где-то глубоко внутри она лесбиянка, но просто не признается себе. Тоня ходит на самбо и увлекается метанием ножей. Однажды ночью она шла по парку, и на нее напал маньяк. Выскочил из кустов и показал ей член. Тоня отпинала его по яйцам и пошла домой.

Остальные ребята тут о гендере и сексуальных предпочтениях не распространяются. Но, думаю, больше квиров среди них нет. Зато, кстати, много верующих. Это не мешает им всем дружить. Как будто по барабану, кто в кого верит и кто кого трахает. Сначала я не понимал, как это возможно, но теперь понимаю. Они баторские, и здесь они чувствуют себя защищенными от мира.

– Баторские? – спросил я в первый день, услышав этот термин в разговоре с Джованни.

– Ага, баторские, – ответил он. – Инкубаторские. Из детдома. Тут полно баторских. Я сам баторский. Есть и те, кто из семьи. Андре, например. Но у него просто хреново с социализацией. Или у нее, я так и не понял.

Как я уже сказал, Андре – небинарная персона (хотя она сама к себе этот термин не применяет, потому что считает его неблагозвучным и ограничивающим). А еще она эрудированная и немного застенчивая. Наше знакомство произошло так: мы с Джованни собирались сгонять на речку и обсуждали Шекспира. Джованни очень впечатлился от того, что Шекспир был актером и драматургом одновременно, а когда я ему прочитал 18-й сонет, так вообще пустил слезу. Андре сидела на траве и долго делала вид, что не слушает наш разговор, но когда я сказал, что театр «Глобус» был построен в 1699 году, не выдержала и сказала:

– Вообще-то он был построен в 1599 году.

Андре любит литературу. Правда, Шекспир – не ее специализация. Это так, для общего образования. Андре обожает Анни Эрно, Крис Краус, Сьюзан Сонтаг, Оксану Васякину и Джоан Дидион. Короче, все то, что я своей цисгендерной душонкой пытался понять, но так и не смог. Андре, кажется, не испытывает пиетета по отношению к моему вкусу, но вежливо не говорит об этом вслух. Она ценит саму возможность поговорить о литературе. То, что я хотя бы знаю, кто такие Джоан Дидион и Анни Эрно, уже возвышает меня в ее глазах. Андре хочет стать писательницей, но пока учится верить в себя. В лагере она написала эссе «Тайная жизнь» о поиске идентичности и непринятии обществом. Я еле уломал ее отправить это эссе в какой-то зин для феминисток. Андре долго стеснялась и наконец предложила компромисс – я тоже туда что-нибудь отправлю.

– Нет, Андре, мне там вряд ли будут рады, – ответил я, и Андре согласилась.

Андре в курсе: все, что она скажет, может потом оказаться в моем репортаже. Сначала ее, как и других ребят здесь, это пугало, но потом она расслабилась. В конце концов, я не знаю людей, которые откажутся от того, чтобы стать литературным персонажем. Даже если речь просто о репортаже. Даже если сама литература уже пару десятилетий в глубокой жопе (хотя Андре, наверное, так не думает).

Я пишу репортаж о летнем лагере и центре, который его организовывает. Меня, можно сказать, наняли. Заплатят, правда, копейки, но я не за баблом приехал. Меня привлекли две недели бесплатной жизни на природе и возможность прикоснуться к новому. Центр помогает выпускникам детдомов и коррекционных школ. Вот о них я и пишу. Они мне долго не доверяли, но потом привыкли. Те из студентов, с кем мне удалось найти общий язык, конечно.

А зачем им помогать, этим подросткам, неужели им так тяжело? Ну, это вопрос не ко мне, а к государству, которое их пережевало и выплюнуло. Скажем так: нелегко найти работу, если в детстве тебя определили в коррекционку, а в аттестате теперь шесть классов образования.

И чему же их учат? Студенты проходят школьную программу с преподавателями центра. Это волонтеры, а если и на ставке – то за копейки, как я. Летом студенты едут в палаточный лагерь, где отдыхают и учатся на природе.

А где этот лагерь находится? Этого меня попросили не говорить, чтобы избежать лишнего внимания.

Ну а когда хотя бы это все происходит? А происходит все в августе.

– Вечером будет дождь, – философски замечает Джованни, докуривая бычок.

– В прогнозе сказано, будет ясно, только ночью переменная облачность.

– Да они всегда врут.

Мы с Джованни идем на кухню за тарелками. Сегодня наша очередь накрывать стол на тридцать человек. Стол стоит на улице, под большим пологом, чтобы не мешала мошкара. Перетащить сюда посуду и еду двум дежурным – заебешься. Мы с Джованни таскаем тарелки и кастрюли, и Джованни вполголоса матерится – но так, чтобы не услышали Айгель с Федором Петровичем, которые сидят на кухне.

– Иногда, когда происходит подобное, я думаю: это же абсурд, я сплю. Этого не может быть, – рассказывает Федор Петрович, на самом деле ни к кому особенно не обращаясь. – И знаете, что они сделали?

– Что? – спрашивает Айгель, не отрываясь от кастрюли.

– Сфабриковали дело, прилепили какое-то идиотство о детской порнографии и педофилии. Представляете? И упрятали его за решетку. Пожилого человека. А девочку в детдом. Митинги, подписи, заявления известных людей, все бесполезно. Даже какой-то лауреат Нобелевской премии по литературе в поддержку высказался. Ничего не помогло.

Айгель неопределенно охает. Она всегда так реагирует на слова-триггеры вроде «педофилия» или «детская порнография». Айгель хорошая. Она сама из баторских. Сейчас ее внимание занимает каша, которую Айгель варит на всех.

– Просто неслыханно, – продолжает Федор Петрович. – Но я уже, если честно, ничему не удивляюсь. А организацию пытаются закрыть. И закроют же. Вы спросите: зачем? Это ведь абсурд! Кому мешает изучение репрессий? А я скажу зачем. Они переписывают историю. Я вам как историк говорю, и ничего хорошего за этим не следует. Помяните мое слово. Скоро они напишут единый школьный учебник, где не будет ни слова правды. Я всегда думал, что мы живем в антиутопии по Хаксли. А это оказалась антиутопия по Оруэллу.

– Ужас, – говорит Айгель и качает головой.

Может показаться, что Федор Петрович