Безмятежность - Федор Шейд

один из дней, когда он выходил из дома, его подстерегли двое людей. Они не били его по-настоящему, только отвели в сторону и, прижав к стене, пообещали, что если он не заплатит, то они не могут ручаться за его безопасность. Коллекторы надавали ему пощечин и назвали собакой. Уходя, один из них плюнул ему на ботинок. Арзамасов еще долго стоял у стены и дрожал.

Он начал думать о самоубийстве. Арзамасов знал, что раньше, много лет назад, мужчины, потерявшие все, убивали себя и избавлялись от проблем. Это считалось благородным. Он представил, как распространяется новость о его смерти, с фотографией его мертвого тела. Тогда все те, кто доводил его, издевался над ним и называл монстром, сами станут монстрами. Люди наконец поймут, какое зло они причинили ему, поймут, как несправедливо он пострадал. Эти мысли грели его, но когда он взял бритву и приставил ее к левой руке, то сразу же понял, что самоубийство – это что-то глупое, романтическое и ненужное. Для того, чтобы покончить с собой, он слишком любил жизнь.

Оставалось одно – продать квартиру. В банке согласились рефинансировать ипотеку. Когда нашелся покупатель, Арзамасов продал квартиру, гораздо дешевле, чем покупал. Полученными деньгами он кое-как расплатился с долгами. У него почти ничего не осталось.

Тогда Арзамасов уехал к матери – в дом, который когда-то ей подарил.

* * *

Его мать не читала новостей, а если бы и читала, то все равно безоговорочно встала бы на его сторону. Переехав к ней, Арзамасов в общих чертах рассказал, как его оболгали и унизили. Он поведал ей о журналистах, уходе жены, клеветнических обвинениях и предательстве Ольги.

– Неудивительно, что они так поступили с тобой. Люди всегда ненавидят сильных, – говорила мать Арзамасову, и он был ей благодарен.

Хотя его мать и делала вид, что потрясена и огорчена, на самом деле она была рада тому, что сын теперь живет с ней. Она, как могла, окружила его заботой, готовила ему, убирала за ним и стирала его вещи. Первое время, живя в ее доме, Арзамасов чувствовал, что наконец-то может расслабиться. Больше никто не ударит его в спину. Постепенно он начал отходить от скандала. Его отчаяние ушло. К нему возвращались силы.

В тайне от себя Арзамасов надеялся, что те, кто отверг его и кого он считал предателями, простят его. В глубине души он рассчитывал, что ему вынесут публичную амнистию, дадут вернуться в комедию и вернут деньги. И тогда он снова будет успешным и признанным человеком.

Но вместо этого о нем просто забыли. Журналисты переключились на других ньюсмейкеров. Девушки, обвинявшие его, куда-то исчезли. Полина попыталась начать музыкальную карьеру и выпустила дебютный поп-альбом под псевдонимом Appolinaria. На альбоме она рассказывала о жизни молодой девушки в большом городе и травмирующих отношениях. Альбом остался незамеченным, над чем Арзамасов долго злорадствовал.

Жизнь с матерью, которая в начале представлялась Арзамасову заслуженным отдыхом, на деле оказалась скучной. Мать, со своими возрастными причудами и назойливыми изъявлениями любви, скоро надоела и опротивела ему. Арзамасов не мог выносить ее присутствия и все чаще грубил.

– Оставь меня в покое со своей проклятой заботой! – кричал он.

Но она, свято веря, что ее сын как человек талантливый имеет право на вспыльчивость, не замечала его гнев. Когда Арзамасов отталкивал ее, она только пыталась прижаться к нему сильнее. Это приводило его в ярость.

Доведенный до белого каления скукой и приставаниями матери, Арзамасов пробовал гулять по окрестностям поселка, но ему это быстро надоело. Он пытался читать, но в доме почти не было книг. Те, которые были, казались ему неинтересными. Иногда он смотрел кино, но чаще просто тупо пялился в видео в интернете. Опустошенность внутри него не уходила, а становилась сильнее. Арзамасов начал пить. Он становился веселым, только когда выпивал, а в остальное время ходил мрачный. Мать делала вид, что не замечает. Когда она все-таки спросила его, не слишком ли часто он пьет, Арзамасов накричал на нее.

Его изгнание затянулось, и однажды Арзамасов обнаружил, что оставшиеся после продажи квартиры деньги вот-вот закончатся. Он понятия не имел, что делать дальше.

И тогда Арзамасову позвонили.

Девушка, говорившая с ним, представилась помощницей телеведущего Симонова. Она предложила Арзамасову контракт – вести на канале Симонова авторскую программу. Девушка обещала хорошие деньги. Арзамасов попросил дать ему подумать.

Свою карьеру Симонов построил на криках и ненависти. Он обладал огромной аудиторией. Большую ее часть составляли пожилые люди. В эфире Симонов апеллировал к эмоциям и тасовал факты, преподнося их, как было выгодно его очень богатым и высокопоставленным работодателям, – выражаясь проще, Симонов работал пропагандистом. Он нападал на Запад (никогда не уточняя, что имеет в виду под этим термином), обличал чужих и оправдывал своих. Ничего из этого, впрочем, Симонов не придумал сам – он всецело полагался на указания, спускаемые сверху.

Свою работу Симонов выполнял отлично, о чем свидетельствовали верхние строчки телевизионных рейтингов. Он впахивал как проклятый: за день успевал провести несколько трехчасовых радиоэфиров, дать интервью, написать 5–10 постов и провести вечером ток-шоу. Хотя на телевидении Симонов был царем, в интернете дела обстояли хуже: его многочисленная, но пожилая аудитория предпочитала телевизор. Для онлайна риторика Симонова не подходила. Поэтому ему и понадобился Арзамасов.

В среде, из которой Арзамасова изгнали, Симонов в лучшем случае считался городским сумасшедшим, в худшем – аморальным лжецом. Работать с ним считалось неприличным. Арзамасов понимал, что, если согласится, дорога назад ему будет закрыта навсегда. Из изгнанника он сразу же превратится в идеологического врага. Арзамасов долго колебался, но обида на тех, кто предал и отверг его, взяла верх. Какая разница, что они будут думать о нем после всего, что они ему сделали? Арзамасов принял предложение Симонова.

Ему оказали теплый прием. Симонов и его помощники всячески давали понять Арзамасову, что высоко ценят его артистизм и чувство юмора.

– Это дурачье, осудившее вас, однажды все поймет, – признавался ему Симонов. – Они обязательно поймут, кого потеряли. Они перешли черту. Нельзя покушаться на семью.

Арзамасов был счастлив и во всем согласен с Симоновым. Он даже укорял себя за то, что раньше считал Симонова идиотом и пару раз высмеивал в миниатюрах. Симонов пародий Арзамасова будто бы не видел или не помнил.

Воодушевленный, Арзамасов начал работать ведущим. Каждый день ему выделяли час прямого эфира. За этот промежуток Арзамасов обозревал новости, которые отбирали редакторы Симонова – как правило, о культуре и международной политике. В кадре Арзамасов зачитывал сводки спокойным тоном