Безмятежность - Федор Шейд

– Я очень рад, – перебил его я. – Но я-то вас не искал. Я просто хочу спать! – я указал на старуху. – Мне просто нужно было отвезти ее в больницу, и все.

– Начальник, ты прости меня, но ты вообще задумывался, что с ней будет в больнице?

– Ей помогут, вы же сами сказали.

– Разреши, я тебе расскажу, как это происходит. В больнице, где я вас встретил, ее должен был принять психиатр. И он бы ее принял, если бы я вас там не перехватил. Он, можешь мне поверить, засвидетельствовал бы, что у нее не все дома, что, безусловно, не так далеко от правды. После этого собралась бы медицинская комиссия, и ее с немалой вероятностью поместили бы в психоневрологический интернат. Что-нибудь слышал об интернатах?

– Это место, куда и должны попадать сумасшедшие, разве нет?

– Не обижайся, начальник, но патологическое отсутствие любопытства к жизни – одна из главных бед этой несчастной страны. Я раньше думал, что у новых поколений с любопытством получше, но ты пока меня убеждаешь в обратном. Психоневрологический интернат – ад на земле. К людям там относятся хуже, чем к животным. Их избивают, изолируют, насилуют, кастрируют, превращают таблетками в овощей, держат в собственном дерьме, морят голодом, отбирают все личные вещи и оставляют замерзать. Все это происходит прямо под носом у благовоспитанных граждан, живущих обычной жизнью. Ты, например, знал об этом?

– Нет.

– Конечно, нет. Почему? Да потому что тебе не до этого. Потому что запрещено по закону. Все, что происходит в интернате, остается в интернате. А теперь угадай, что происходит с санитарами, которые каждый день должны ухаживать за сумасшедшими бабками, пускающими слюни, орущими и срущимися себе в штаны, и все это за семью крепостными стенами, куда не пускают сторонних наблюдателей?

Я пожал плечами.

– Наверное, эти санитары преисполняются заботой и стараются сделать уходящие дни этих бабок чуть лучше, подумаешь ты, ведь так должно быть. Вот только ничего подобного. Когда дементная старуха в очередной раз измажет говном пол, ты, уставший и озлобленный от серости, безнадеги и грошовой зарплаты, не вымоешь это дерьмо, а просто макнешь ее лицом и заставишь жрать. Когда человеку дается неограниченная власть над слабым, он дичает и начинает слабого ненавидеть, бояться и мучать. Так что, когда твоя бабуля попадет туда, все, что с ней было раньше, будет чихом по сравнению с тем, что упадет на ее долю там. Это страшнее тюрьмы. Все еще уверен, что ей там будет лучше? Тебе будет лучше, начальник, не ей.

Я не знал, что ответить на эту тираду. Было похоже, что Поликарп заготовил ее давно и даже успел отрепетировать, так уверенно он говорил. Он совсем задавил меня своим напором, и я затих. Поликарп заметил это, прищурился и окинул меня внимательным взглядом.

– Что нужно сделать, когда падаешь прямо на дно ущелья?

Опять загадки и метафоры. Я пожал плечами:

– Что.

– Осмотреться! – они с Мнемджяном безумно, дьявольски захохотали.

Смеялись несколько минут, пока наконец Поликарп, вытерев слезы, выступившие на глазах, не сказал:

– Если хочешь идти путем бусидо, запомни эти слова.

– Да не хочу я идти путем бусидо, – сказал я. – Я хочу просто домой.

– И что ты там будешь делать?

– Спать в своей кровати.

– Ничего, начальник, еще выспишься.

– Я сейчас как будто в каком-то сумасшедшем фильме.

– Может, так и есть. Кто знает?

– Вряд ли. Я посреди ночи еду куда-то в «Волге» с тремя незнакомыми людьми.

– Древние верили, что жизнь – это сон. А я считаю, что кино – это сон. Вот и получается, что жизнь – это кино. Получается, мы с тобой просто персонажи фильма. Так чего ты волнуешься? Мало кому везет, как тебе. Ну а если все-таки этот фильм тебе не нравится, представляй, что спишь.

– Знаете, а возможно это неплохая идея. Буду представлять, что я сплю, раз уж нормально поспать не получается.

– Только в этом случае я должен буду тебя попросить кое о чем.

– О чем?

– Проснись, когда сон закончится.

– Как скажете.

– Когда твое собственное сердце спросит – вот тайный принцип всего.

– Знаете, я заметил, что вы очень любите говорить какими-то туманными загадками.

– А я заметил, что ты боишься нового.

– Факт, – сказал товарищ Мнемджян и дал по тормозам.

Мы остановились где-то в глуши.

– Ну все, приехали, – сказал Поликарп. – Встречайте землю обетованную.

Земля обетованная оказалась суши-баром.

Не сказать, чтобы она сильно впечатляла. Грязные стены, рядом припарковано несколько машин. Где-то вдалеке шумела река. Над входом виднелась поблекшая вывеска. На ней было написано стилизованными под иероглифы буквами: «Доккодо».

В дверях забегаловки появился человек, лысый и с усами. Он обнял Поликарпа, а потом товарища Мнемджяна.

– Это, – сказал Поликарп, – Николай Алексеевич Некрасов.

Некрасов хихикнул и помахал нам со старухой.

– Я так понимаю, – сказал он Поликарпу, – столик на четверых?

Внутри стояла полутьма, а на стенах висели электрические гирлянды. Вдоль одной из стен тянулась длинная барная стойка, а столы были покрыты скатертями черного цвета. За столами сидели какие-то мутные типы бандитского вида. Все они были в нитриловых перчатках, такими еще едят бургеры. Такие же перчатки Некрасов выдал и нам. Я не хотел их надевать, но Поликарп положил мне руку на плечо и сказал:

– Правило заведения.

Некрасов выкатил из подсобки круглый столик и поставил его в углу специально для нас. Мы сели, Некрасов поставил пять рюмок и вытащил из-за спины бутылку. Поликарп разлил по рюмкам. Старуха тут же ухлопала свою.

– За ночь, – сказал Поликарп и выпил, а Мнемджян сказал:

– Факт.

Потом Поликарп сразу же разлил всем еще, и старику Некрасову тоже. Некрасов отказывался, но Поликарп сказал «Уважь меня», и Некрасов остался, улыбаясь в усы.

– За добрых и хороших людей, – сказал Поликарп и выпил, и Мнемджян снова сказал:

– Факт.

Поликарп в третий раз наполнил рюмки, и всем пришлось пить, но никто не был против. Даже мне стало веселее. Товарищ Мнемджян пил коньяк так, словно это вода, его лицо не менялось, а глаза оставались спокойными. Некрасов морщился, но с каждой рюмкой все больше расслаблялся и веселел. Поликарп просто был Поликарпом, не думаю, что алкоголь вообще на него действовал. Старуха пила коньяк маленькими глоточками, болтала ногами и хихикала.

Поликарп хлопал ее по плечу и о чем-то любовно шептался с ней. Некрасов приносил ей с кухни суши. Старуха давилась и чавкала, и я вдруг понял, что она давно голодает. Закончив есть, она пищала и насвистывала