Безмятежность - Федор Шейд

Краем уха я слушал, что говорят лысые типы за соседним столом. Слова разбирать мне было сложно, их разговор был больше похож на вой гиен. Но, если я правильно понял, они обсуждали, кого им замочить или что-то вроде того. Иногда они посматривали на нас. Поликарп им очень не нравился. Они много пили, и чем больше пили, тем сильнее распалялись.

– Кто эти ребята? – спросил я негромко.

– Какие-то местные бандюки, – пожал плечами Поликарп.

– Бандюки и есть, – шепотом подтвердил Некрасов. – Часто приходят в последнее время. Сидят до утра.

Я наклонился к Поликарпу.

– Они тоже, по-вашему, идут путем бусидо?

– Познакомимся поближе и выясним.

– Выглядят они довольно воинственно.

Поликарп вздохнул.

– Начальник, боюсь, у тебя возникло превратное представление о пути бусидо. Я же сказал, путь – это не про то, чтобы врезать кому-то. Это про долину смертной тени, которую нужно перейти. Для этого вовсе не обязательно кого-то замочить. Долина лежит в тебе.

– Вы сами только и делаете, что бухаете и мочите кого-то.

– Ты очень ко мне несправедлив. И вообще я врач. Мы каждый день идем путем бусидо. Знаешь, я могу тебе рассказать одну историю. Чтобы ты лучше понял, что путь – это не про насилие.

Поликарп кашлянул.

– Короче, жил давным-давно один мужик. Он был крутым доктором, но ему не давали развиваться в нашей замечательной стране. Тогда он уехал в Индию, где бушевала эпидемия холеры. Он несколько лет пахал как проклятый и создал вакцину. Но создать вакцину мало, надо испытать ее на человеке. Ну, он недолго думая взял да и испытал ее на себе. А после этого вакцину запустили в производство, и она спасла десятки тысяч жизней. Ее, кстати, все еще производят. Тебя когда-нибудь прививали от холеры?

– Нет.

– Ну и ладно. В общем, холерой дело не кончилось. Дело в том, что в Индии также свирепствовала чума, от которой померла толпа народу. Поражаюсь, как они вообще там жили. В общем, этот мужик решил сделать вакцину и от чумы тоже. Работал по 13 часов в день. Все его ассистенты не выдержали такой нагрузки и разбежались. Но он никуда не убежал. И все-таки доделал вакцину. Ее снова нужно было испытать на человеке. Думаю, ты уже догадался, что он сделал дальше.

– Испытал на себе?

– Ага. Заразил специально себя чумой и вколол вакцину. Появляются первые признаки. Все думают: ну все, кранты парню, хороший был доктор. А он берет и выздоравливает. Вакцина-то работает, представляешь? Ну а дальше все как и в первый раз. Ее запускают в производство, она спасает десятки тысяч жизней, индусы называют его Махатмой. Это как…

– Ганди.

– Ну да. Великая душа, на их языке значит. Всех подряд так не называют. Я просто хочу, чтобы ты понимал, начальник: самурай, гангстер, Махатма – называть можно как угодно, суть же одна. Как думаешь, что чувствует человек, который ради эксперимента дважды заражает себя смертельной болезнью? Вот это и есть долина смертной тени, начальник, вот это, бля, она и есть. Бусидо говорит нам, что самурай каждую секунду должен быть готов столкнуться со смертью. Знаешь, начальник, скажу тебе по секрету, многое из этой самурайской херни давно устарело, ты прав. Но это не устареет никогда. Живи так, будто в следующий миг ты можешь умереть, и не забывай просыпаться.

Он осушил стакан. Товарищ Мнемджян чистил усы щеточкой.

– А кстати, – спросил Поликарп Некрасова, – работает у тебя у-ля-ля?

Некрасов кивнул и указал рукой куда-то в противоположный угол. Там стоял музыкальный автомат с пластинками. Поликарп подбежал к нему, поставил пластинку, и из автомата на весь бар полилась музыка. Поликарп вернулся к столику, протянул руку бабке и сказал:

– Мадам, а позвольте с вами повальсировать.

Старуха испуганно забегала глазами по сторонам, но Поликарп потянул ее за собой, и она поддалась. Поликарп подхватил ее, взял за талию, положил ее руку себе на плечо и закружил в медленном танце. Сначала она не понимала, что происходит, но скоро освоилась и старалась не отставать от Поликарпа. Так они и танцевали: Поликарп в своей кожанке и больничных тапках и старушонка в ментовских штанах на несколько размеров больше. Товарищ Мнемджян громко и восторженно хлопал, а старик Некрасов даже пустил слезу.

– Великий человек… – всхлипывая, говорил он. – Жаль, что такой ураган.

С этими словами он уткнулся мне в плечо, но быстро вытер слезы, налил две рюмки и сунул мне одну в руку.

– Скажи тост, – сказал он мне.

– Я не знаю тостов, – сказал я.

– Все равно скажи.

– За пробуждение, – сказал я первое, что пришло в голову.

– Чего? – спросил Некрасов, но все равно выпил.

Поликарп закидывал в автомат мелочь и ставил пластинки. Он звал меня танцевать, но я отказался.

– Начальник, это-то и есть самое ценное! – орал Поликарп на весь зал, кружа старуху по залу. – Это-то, бля, и есть самое ценное!

Мутные типы вышли покурить, за столом остались только двое. Один из них, лысый, смотрел на Поликарпа волчьими глазами, сплевывал на пол и о чем-то переговаривался со вторым. Но Поликарп их не замечал, будто их не существовало. И тогда я тоже решил не обращать на них внимание.

– А ведь я давно с ним знаком… – сказал мне Некрасов. – Налей еще. Давно знаком, да…

– Его правда зовут Поликарп Поликарпов? – спросил я.

– Не знаю… Никогда не спрашивал…

– Я думал, вы друзья.

– Так и есть.

– Что за друзья не знают имен друг друга?

– А почему бы и нет.

– А вы точно Николай Алексеевич Некрасов?

– Кто знает…

– Вы написали «Кому на Руси жить хорошо»?

– Да.

Я не удержался и спросил:

– Так кому же на Руси жить хорошо?

– Ему, – Некрасов показал пальцем на Поликарпа.

Тот вальсировал с бабкой по залу, никого не замечая, а товарищ Мнемджян хлопал в ладоши.

– Поликарп сказал мне, что идет путем бусидо.

Некрасов фыркнул и махнул рукой. Вместо ответа он наполнил рюмки и дал мне одну.

– Не забивай голову. Лучше выпьем.

Выпив, он опять всплакнул, вытер слезы и сказал:

– Я не знаю его имени, потому что не знаю имен никого из тех, кто здесь сидит. Имена все сразу портят… Сюда приходят разные люди… Все, что здесь происходит, остается здесь. И если ты не хочешь, никто не узнает, что ты здесь был.

– Как будто этого места не существует?

– Вроде того.

– Поликарп сказал мне, что жизнь – это сон. И