Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

опомнился, кому-то уже рассекло шею чернёное лезвие косы, точно рогом боднуло до самого позвоночника кайло, пырнул в живот штык. Проведя стремительный рейд, защитники сельсовета отступили в брешь, и снова со стен полетели камни. Наступавшие не выдержали и в панике побежали, без строя, вразброд, подгоняемые звенящим хором.И снова вьюги кружатся,И песня учит мужеству,Вы с нами на все времена —Любовь, Комсомол и Весна!

Царапающий акустический коготь резанул по ушам из всех репродукторов. Хор заглох. Остались натуральные звуки смерти.

Озерова, сунувшегося за частокол, чтобы вернее колоть неприятеля пикой, подцепили на гнутые зубья вил. Наколотый в животе, он надрывно кричал, его, как трофей, поволокли прочь.

Желая отыграться за потери, враги кинулись на распростёртого Озерова, ещё живому вспороли грудь, затем, дружно взявшись с краев, выломали, точно доски, рёбра. Мы с бессильным гневом следили за спектаклем бесноватого живодёрства, творящимся под гнусные матерные выклики. Чтобы выплеснуть душевную ярость, Вырин, Иевлев и Кручина, прежде чем заделать пролом в стене, выскочили за частокол и несколькими ударами лопаты, молота и цепа без жалости прикончили оглушённых недобитков.

Разгромленный отряд переживал свою трагедию. Читатели исчерпали силовой лимит. Обессиленные, злые, они уступали место новым претендентам. В бой вступал второй сборный отряд. Над жухлой травой поднялись сооружённые из фрагментов забора щиты, за которыми надёжно укрылись звероголовые люди, виднелись верхушки шлемов да стальная щетина гарпунов, острог и рогатин.

Вырин грохнул об доски булыжником.

– Последний… – с тихим отчаянием произнёс он. – Чем отбиваться будем?

– Вот этим, – сказал Иевлев, раскладывая топоры мертвецов. – Метать можно…

Фырча натруженным мотором, по дороге катила наша «Нива», уже преобразованная в агрегат осады. Заточенный могучий кол проходил через салон машины, на метр опережая капот тесаной балдой.

Едва «Нива» заняла боевую позицию, «щиты» начали наступление. В следующий момент подкрепление третьего отряда построилось в свободную, с широкими интервалами линию. Люди приготовили свои гнутые желоба, вложили что-то в круглые углубления ковшей.

– Музыка Баснера, слова Матусовского… – объявил страшный евнух-диджей.

Низкий, исполненный подземного трагизма бас затянул похоронный мотив:

Дымилась роща под горою,И вместе с ней горел закат.Нас оставалось только троеИз восемнадцати ребят.Как много их, друзей хороших,Лежать осталось в темнотеУ незнакомого посёлка,На безымянной высоте.

Побежали «щиты», рванула с места «Нива», выбросив облако бензиновой гари. Руки с ковшами одновременно взлетели вверх и упали, словно хлестнули нагайками. Мне показалось, что рядом прогудел рой майских жуков. Что-то врезалось в край частокола, разлетелось на куски, острый осколок впился мне в щёку.

Снова сорвались ковши. Взмыла жужжащая насекомья орда. Спустя миг новый шквал обрушился на частокол, расшибая брёвна в щепки. Прежде чем я догадался, что нас обстреливают, каким-то хрустким шлепком скинуло Вырина.

– Пращники! – отчаянно завопил Марат Андреевич. – Ложись!

Я припал к доскам. На земле корчился с разбитой головой Вырин. Лица у Гриши уже не было, каменное ядро расшибло его всмятку.

Частокол сотрясло, опрокинулись бочки и настил. В пролом вломился дубовый форштевень «Нивы», покатились расшатанные брёвна. Часть стены, лишённая опоры, рухнула. Вслед за машиной в брешь неудержимым потоком устремились враги.

Сброшенные на землю тараном, широнинцы всё же успели организовать оборону. Первый неприятельский ряд с разбегу напоролся на пики, угодил под лопаты и топоры. Натиск дрогнул, откатился, снова хлынул вперёд. Звероголовые упрямо лезли в пролом, хрипя и рыча, готовые ценой жизни свалить, разорвать, задушить.

Я бросился туда, где рубились мои товарищи. У бреши образовалась кровавая давка, растоптанная ногами земля была скользкой и топкой. В мучительной тесноте не получалось как следует размахнуться. Я тыкал клевцом, глядя на искажённые яростью, спитые сибирские лица, гаснущие, но по-прежнему беспощадные ненавидящие глаза, оскаленные рты в клочьях пены…

– «Как будто сно-ова вместе с ни-ими стою на огненна-ай черте! У незнакомого посёлка, на безымя-анной высоте…» – тоскливо басил голос слова рефрена. Музыки не стало. Захрипела игла, что-то щёлкнуло. В проломе показались латные воины и пращники. Менять пластинку было некому. Усиленные подмогой, враги напирали. Бойню вынесло на середину двора. Через кирпичную стену проворно лезли бойцы четвёртого засадного отряда, спеша обагрить оружие.

Брызжущая кровью, стрекочущая железом, орущая, стонущая круговерть раскидала нас. Копейщики теснили меня к дальней стене частокола. Быстрые выпады словно очертили невидимый, но чёткий полукруг, в пределах которого я оставался неуязвимым, лишь наблюдал, как тает моя читальня.

Таня вогнала рапиру в глазную прорезь железного наличья – отточенный прут насквозь просадил задник шлема. Рапиру намертво заклинило. Резко осевшая грузная туша обезоружила Таню. Падающую булаву она уже парировала рукой, сразу обломившейся под калечащим ударом. Подоспевший топор рассёк сито фехтовальной маски, вынырнул крюкастым обухом, подбросил ворох кровавых брызг.

Дзюбу подстерегли со стороны заплывшего глаза, подняли рогатинами, он задрыгал ногами, точно подтягивался из последних сил на турнике. Гаршенина издали забили камнями пращники, причём под убийственный град угодило и несколько бойцов второго штурмового отряда – они рухнули с пробитыми затылками, так и не поняв, откуда их настигла смерть.

Анна сшибла цепом шишак с головы наступающего крикливого евнуха. На миг открылось обрюзгшее бабье рыло с пережжёнными перекисью волосами и размазавшейся на губах жирной фиолетовой помадой. Второй взмах цепа вмял пегую прядь в хрупнувшую кровью височную кость. В следующий миг когтистый багор впился Анне в шею. Она упала, не выпустив верный цеп, а на её поверженное тело вспрыгнул лохматыми унтами звероголовый воин и стал истово колоть пикой. Его вопящую харю вдребезги размозжил пудовый молот Иевлева.

Кручина вклинился в толпу зазевавшихся пращников. Ловко орудуя штыком и трофейным тесаком, он наносил быстрые удары, гибельные для легко снаряжённых бойцов, не искушённых в тонкостях ближнего боя. Смертоносные ковши и сумки, полные каменных ядер, оказывались бесполезными против стремительных клинков. Пращники, не выдержав неукротимой поножовщины, бежали беспорядочной гурьбой. Драпающим стрелкам пришлось бы совсем худо, если бы бойцы засадного отряда не прикрыли их.

Я всё пытался прорваться за кордон призрачной неуязвимости, но тычки копий отбрасывали меня обратно. Я видел: Марат Андреевич пятился к сельсовету, устилая путь посечёнными врагами. Вот слетела на бурый песок рогатая башка. Распластанный, повалился боец в ватном, с круглыми бляхами шлеме. Брошенная кем-то тонкая острога чиркнула Марата Андреевича вдоль щеки, высекла алые искры.

Один из осадивших меня копейщиков вздрогнул сокрушённым хребтом. Молот Иевлева отбросил второго. Третий копейщик обернулся и побежал прочь. Но испуг этот был направлен отнюдь не в сторону Иевлева и его губительного молота.

Открывшаяся картина окончательно вышвырнула меня из яви. В проломе частокола чудовищным фантастичным виденьем возникла исполинская баба. На ней был грязнооранжевый жилет, надетый поверх безразмерной вязаной кофты, похожей на закопчённую стекловату, и синие штаны, заправленные в сапоги. Раздувшиеся носорожьи плечи покрывал цветастый платок. Отёчно-краснолицая, с выпавшими из-под каски локонами жёлто-курчавой химии, напоминающей свалявшуюся овчину, баба волокла на длинном ржаво-скрипучем тросе огромный крюк.