Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

Могучая рука несколькими взмахами раскрутила исполинский кистень до такой скорости, что трос слился с воздушной колеблющейся рябью, а крюк приобрёл прозрачность.

Помрачённым умом я не сразу понял, что в роковые минуты мне воочию предстала легендарная воительница клана Моховой, грозный мифологический реликт громовского мира – Ольга Данкевич. Попирая слоновьими ногами трупы, она шла в неприступном трёхметровом радиусе своего кистеня, высвистывающего то мёртвые петли, то восьмёрки.

Я видел бледный ужас, внезапно поразивший штурмовиков. Они прильнули спинами к частоколу, чтобы их по ошибке не приняли за врагов.

Марат Андреевич примерил в ладони тяжёлые вилы, метнул в Данкевич. Но ещё раньше у гудящего пропеллера появился крен. Крюк пронёсся в метре над землей, взметнул песок, невидимый трос лучше всякого щита легко отбил словно потерявшие тяжесть вилы и зашвырнул за частокол. Следующий оборот крюка подхватил Дежнёва, закружил, как спутник на орбите, и с костяным хрустом впечатал в бревенчатый угол скита. У Марата Андреевича ртом хлынула кровь, а глаза застыли открытыми.

Двумя ювелирными витками кистеня Данкевич сначала вышибла у Кручины штык, превратив сжимавшую оружие кисть в лохмотья, потом расплющила пожарную каску. Игорь Валерьевич, точно его окатили из ведра кровью, упал. Данкевич перехватила свободной рукой трос, ловко перевела кистень в плоскость вертикали. Крюк врыл уже поверженного Кручину в песчаный грунт, оставив труп и глубокую воронку.

Закричал от гнева и боли Иевлев. Из пронзённой груди змеёй выползал широкий, длинный, как меч, наконечник рогатины, просадившей Николая Тарасовича со спины. Он опустился на колени, упёрся в землю руками и остриём.

Одинокий, скованный чёрным отчаянием, я видел моих погибших товарищей и десятки побитых ими врагов. Читальня истекла кровью, и я, как истинный библиотекарь, покидал её последним.

Выставив клевец, я ступил под сень центробежной смерти. Невидимый трос со свистом стриг воздух над шлемом. Данкевич вдруг улыбнулась железнозубым ртом. Сиплый водочный голос подзывал: «Иди», «Не трону», – звучали похожие на ветер кокетливые слова: «Ближе, маленький», «Стань под титёху», «Уведу…»

Я ждал, когда вслед за раскалывающим ударом обрушится темнота, но трос взмывал надо мной всё выше….

Воинский долг и преданность подняли умирающего Иевлева. В несколько стремительных шагов он приблизился к Данкевич, как подкравшийся пылкий любовник, прижался к ней, так что погубившее его остриё полностью погрузилось в тучное бабье мясо.

Данкевич покачнулась, пьяную улыбку сменила недоумённая гримаса. Она отрыгнула слюну, чуть окрашенную пурпуром. Рука с крюком осталась воздетой, но трос опадал, с каждым витком уменьшая радиус кистеня. Данкевич тяжело, по-бульдожьи дышала, кровь текла с жирного подбородка, капала на жилет. Трос остановился, крюк зарылся в песок. Два сросшихся туловища грузно рухнули. Николай Тарасович к этому моменту умер, так и не узнав, что победил Данкевич.

Явление Горн

Я вдруг испытал приступ иррационального страха, будто каким-то непостижимым образом в горячке сражения не заметил, что давно убит. Происходило непонятное. И не то чтобы я перестал существовать для врагов – просто они смотрели без хищной алчности, словно уже заполучили вожделенную Книгу. Я на всякий случай коснулся холодной крышки футляра – Книга была при мне. И стоял я на обеих ногах, и даже не был сколько-нибудь серьёзно поврежден. Никто не пробовал разоружить меня. Я был отчуждён, как объект табу. Всё поведение недавнего противника было вынесено за скобки боя, и, может, поэтому я понял, что штурм действительно позади. Ярость обернулась мутной усталостью и равнодушием, я лишь созерцал полную мук и крови суету, памятную ещё с первой сатисфакции.

Подворье превратилось в настоящую свалку мертвецов. Стонали раненые. Их было много, с порубленными конечностями, обезображенными лицами, кто ворочался на земле, кто, обезумевший, ползая на коленях, прикрывал затылок руками. Выжившие бойцы хлопотали над увечными, сортировали убитых по отрядам. За частокол выкатили чадящую «Ниву», растащили поваленные брёвна.

Появились суровые женщины в камуфляже дорожно-строительных работниц – синих телогрейках, стёганых ватных штанах, солдатских кирзовых сапогах. На головах были косынки или цигейковые ушанки цвета замшелой бронзы. Как и Данкевич, каждая носила оранжевую безрукавку. Женщины были вооружены молотками на длинных рукоятях, ломами и штыковыми лопатами. Вскоре они заполонили двор. С уборкой не помогали, только наблюдали или, лучше сказать, надзирали.

В действиях штурмовиков сквозила нервозность. Они торопились, тихо переругивались между собой. Чувствовалось, всё совершается с тревожной оглядкой на каменные лица работниц. Наконец во двор заволокли компрессор, тяжёлый и громоздкий, точно броневик. На нашем самодельном столе расставили коробки – усилитель и портативный проигрыватель.

Люди разбились по отрядам и выстроились у сельсовета, словно для военного смотра. Воцарилась какая-то немая торжественность. Баба в безрукавке опустила стрелу звукоснимателя на диск. Из репродукторов с примесью кипящего на сковороде масла заиграл «Марш энтузиастов»:

В буднях великих строек,В весёлом грохоте, в огнях и звонах,Здравствуй, страна героев,Страна мечтателей, страна учёных!

Во двор через расчищенную брешь в частоколе вступала старуха. Она опиралась на палку, но было видно, что вспомогательная опора нужна ей только как атрибут возраста. Шла старуха легко, с величавым благородством прямоходящей рептилии, древнего человекоподобного завра. Маленькую голову обрамлял серебристый пух, тщательно уложенный в причёску. На морщинистом безгубом лице, покрытом пигментной чешуёй, выделялись внимательно-неподвижные, выпуклые и тусклые, точно нарисованные на скорлупе глаза. Острые нос и подбородок вместе создавали ощущение развёрстого черепашьего клюва. Морщинистый, мягкий, как у игуаны, зоб уходил под кружевной белоснежный воротник блузы. Остальная одежда была чёрной – строгий твидовый пиджак, длинная юбка, туфли. Локтем она прижимала к боку старомодный кожаный ридикюль с крупной застёжкой в виде шариков.

Старуха остановилась возле меня, сделала почти незаметный знак – даже не рукой, а костяными, в синих прожилках веками: просто недовольно шевельнула ими, и музыка прекратилась.

– Алёшка… – ласково произнесла старуха. – Не бойся… – неожиданно улыбнулась.

Ветхий трескучий голос смешал чувства в моей голове.

– Народу положили… – мелкими шажками она обошла сцепленные тела Данкевич и Иевлева.

– Олька… – прокомментировала старуха. – Тоже подохла… – змеиный взгляд парализовал мои глаза. – Нехорошо…

Говорила она коротко, умещая мысль в минимальное число отцеженных слов, как будто ей не хватало воздуха на длинные фразы. Исчезли или стали незначимыми блеющая гортанная дрожь, хрипотца. Колоссальная властность сквозила в каждом жесте, повороте маленькой головы. Благородная старица с чертами избранности на прекрасном гордом лике снизошла до меня. С радостью я понял, что она не злится, а журит – властительная праматерь своего нашкодившего внука. Я заворожённо внимал ей.

– А, – махнула рукой. – Не жалко! Надоела Олька… Мнила о себе…

Затем старица оглядела Иевлева. Уважительно сказала:

– Кавалер…

Снова посмотрела на меня, снисходительно и удивлённо.

– А ты слабый… Легко поддаёшься… – сжалилась и одарила лучезарной улыбкой. – Познакомимся? Полина Васильевна… Фамилия – Горн. Слыхал?

Я кивнул.

– Ритка тебя хвалила… Дай-ка… – она воткнула палку в землю и протянула освободившуюся руку.

Я безропотно снял с себя футляр.

– Как открывается? Ключом?