Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

просиживал у двери в ожидании, что чёрная оптическая глубина колыхнётся светом, означающим, что, запертый, я остаюсь под наблюдением. Увы. Ничто не дрогнуло в бездонной завораживающей мути. Боюсь, за мной просто нельзя подсматривать. Всё-таки я фигура сакральная.

В одной из стен проложена шахта пищеподъёмника. Наружу выглядывает лишь квадратная заслонка, похожая на печную. Подъёмник оживает четыре раза в сутки. Я говорю «сутки», но это условное определение. У меня нет часов, чтобы определить время. Если в подъёмнике, кроме прочей пищи, оказывается тарелка супа, я считаю, что наступил обед, а за пределами бункера – день, и ставлю в тетради галочку. Их сто шестьдесят девять, хотя, допускаю, несколько суток могло выпасть – я не сразу вёл календарь моего заключения. Я взаперти больше пяти месяцев, и на дворе март-апрель две тысячи первого года.

Не могу пожаловаться на качество кормёжки – нормальная столовская пища. Стандартный завтрак – вермишель с котлетой, салат, чай. Обед – перловый (гороховый, рисовый) суп, пюре и сарделька, хлеб, компот. Полдник – какао, ватрушка. Ужин – картофельная зраза со сметаной, вариант – оладьи с повидлом, чай. Гарнир иногда меняется: вместо пюре бывают каши – гречневая, пшённая, вместо супа – бульон или щи. В условный четверг сардельку сменяет жареный хек. Еды мне хватает.

Я регулярно клал в подъёмник сопроводительные записки с просьбой увеличить питьевую норму, но никто не отреагировал на мои просьбы. В бункере есть батарея. Тронутая ржавчиной труба чуть мироточит кипятком, что, впрочем, не отражается на отопительной функции. Я присвоил стакан и теперь ставлю его под редкие ржавые капли. Примерно за «день» он наполняется доверху.

Месяца два назад я стал делать запасы. Конечно, хранить мясные продукты не получается, они протухают. Я откладываю только хлеб, и у меня скопилось до килограмма сухарей…

Помыться в бункере невозможно. Проблему личной гигиены решает большая упаковка ваты и пятилитровая канистра со спиртом. Раз в три «дня» я обильно смачиваю вату и обтираю тело. Иногда подливаю спирт в компот – балую себя коктейлем. Утром и вечером на подносе, кроме прочего, прибывает пахучая полоска жевательной резинки – заменитель зубной щетки.

Для оправления большой и малой нужды имеется фаянсовое судно. Ниша подъёмника разделена перегородкой. Сверху – поднос с тарелками и стаканом, снизу – судно. Это в самый первый раз было стыдно, когда смятение духа незамедлительно сказалось на кишечнике. Сейчас все неловкости позади.

В бункере превосходный письменный стол – натуральный дуб, вековая канцелярская конструкция, обтянутая поверху сукном. Один его угол разбит и выкрошен – я пытался использовать стол как таран и долбил им дверь. Есть настольная лампа с зелёным абажуром. На сукне разложены Книги. Их пока шесть.

Примерно через два «месяца» мне спустили Книгу Силы, всколыхнувшую дикие надежды – бесценный раритет громовского мира не могли просто «похоронить». Я даже отваживался в записках шантажировать тюремщиц, что уничтожу редчайший, вероятно, единственный экземпляр.

Пришли Книги Власти, Смысла, Радости, и я содрогнулся. Неоновый свет померк, и воздух бункера разом окостенел в горле колючим рыбьим хребтом – я понял, ради чего заперт библиотекарь Алексей Вязинцев-Мохов. С небольшими интервалами я получил Книги Ярости и Терпения…

Всякий раз, поднимая заслонку подъёмника, я молюсь, чтобы там не оказалось Книги Памяти, хоть и знаю – однажды это произойдёт. Такова воля Полины Васильевны Горн.

В ящике стола валялось с десяток шариковых ручек, три простых карандаша и точилка. Кроме прочего, у меня шесть общих тетрадей – четыре в клетку и две в линейку. Одна тетрадь ощипана с конца – поначалу я вёл со старухами бурную переписку. И в самый первый раз я подтёрся клетчатыми листами из тетради, а потом тюремщицы сжалились и спустили туалетную бумагу.

В первую неделю прислали вату и спирт, расчёску и электробритву «Харьков» со следами использования. Под ножами было полно седой, грубой, точно кабаньей, щетины – наверно, старухи подбривали свои гормональные усы.

Я долго не расставался с одеждой, но к концу месяца она насквозь пропахла потом. Я не выдержал и сложил её в подъёмник. Взамен мне дали больничную пижаму, халат и растянутые шерстяные носки.

Для спанья у меня тахта – прочная, довоенная. Вместо подушки – матерчатый валик под голову. Простыни нет, зато имеется серое больничное одеяло. Кроме стола и тахты, в бункере есть кресло. Прекрасное кресло с мягкой спинкой. Правда, оно немного шатко, но это моя вина. Я разбил его о дверь, а затем снова сколотил.

Устройство пищеподъёмника не позволяет проникнуть в шахту. О том, чтобы поместиться в самой нише подъёмника, вообще речь не идёт. Как ни сворачивайся калачиком, места мужчине ростом метр девяносто в ящике размером с духовку нет.

Я внимательно изучил стенки ниши. Она вырезана в цельнометаллическом брусе, который на манер лифта движется внутри шахты. Когда ниша совпадает с заслонкой, та открывается, и я могу достать пищу. В остальное время заслонка хитроумно прижата гранями бруса. Пользуясь Книгой Силы, я чуть отогнул заслонку и увидел за ней глухой металл.

Неоднократно я пробовал ломать стену. За кирпичом начался бетон, и я оставил всякие попытки скоблить его щепкой. Вскоре в моём распоряжении появились маникюрные ножницы, но мне было жаль тупить их. Сейчас ритуал «подкоп» я формально исполняю алюминиевой ложкой, наполовину сточенной.

Мой распорядок прост. Я пишу или читаю Книги – Терпения, Радости – по настроению. Два раза в день я прилежно скребу ложкой стену – делаю подкоп. Поужинав, укладываюсь на тахту и сплю, пока не заскрежещет подъёмник.

Я свыкся с видами из «окон». У «ночного проспекта» я обычно читаю. А пишется лучше возле «утреннего Кремля» – там письменный стол. В сути ничего не изменилось с тех пор, как Полина Васильевна Горн впервые привела меня в бункер – бывшее книгохранилище. Тогда я ещё мог выходить отсюда…

Я гляжу на унылый пейзаж в деревянной рамке, и передо мной встаёт берег иной мутной реки. Если повернуться к воде спиной, пройти минут десять руслом оврага, то можно подняться к обугленному частоколу. Ничто не напомнит о недавнем поселении, героической обороне сельсовета, крови и смерти. Стал пепелищем сельсовет, а глубокий овраг – братской могилой, навсегда укрывшей тела тринадцати широнинцев и без малого семидесяти читателей-терпил…

Упёршись руками в низкий подоконник, словно исподлобья смотрел я, как под надзором хмурых работниц победители уносили с подворья трупы. К вечеру умерли всё тяжелораненые – днём стонали, просили пить, метались, а на закате успокоились, затихли. Этих тоже снесли в овраг.

Горн, отпустив денщицу Машу, самостоятельно выпотрошила сумки. В одной обнаружился портрет. Горн с хрустом его взломала, в нетерпении раздавив стекло каблуком. Ударами о стол выбила осколки. Выпала фотография и закружил