Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

– А давно вы познакомились с Маргаритой Тихоновной?

– Давненько… – нахохлилась Горн. – Риткина мать… Валентина Григорьевна… Соседкой была… по палате… В доме престарелых. С ней всё начинали… С Валентиной Григорьевной… Можно сказать… У истоков стояли… Она привела Ритку. Когда ж это?.. Восемьдесят шестой год… Четырнадцать лет назад… Ритке пятидесяти ещё не стукнуло… В самом соку…

– А что с матерью Маргариты Тихоновны? Жива?

– Жива… Только в маразме. Она раньше магнитогорский регион курировала… Теперь наказана. Не переживай. За ней ухаживают… – Горн хитро улыбнулась: – Зубы заговариваешь?

– Нет, Полина Васильевна. Просто спросил.

– Что ещё интересует?

– Вот, допустим, найдётся вкладыш… Что тогда со мной?

– Не умрёшь.

– Понятно… – я набрался решимости. – Мне гарантии нужны, Полина Васильевна.

– Гарантии? – весело удивилась Горн. – Тебе?!

– Вы, только вкладыш получите, сразу же меня ликвидируете…

– Не убью. Обещаю… Моего слова тебе мало?

– Маловато, Полина Васильевна.

– Наглеешь, Алёшка… – Горн напряглась. К тонким выцветшим губам прилила синева.

– Вы извратите своё обещание или же истолкуете, как вам выгодно. Может, лично вы и не убьёте, так ваши подопечные. Не они, так наёмники…

– Странный ты, Алёшка… – укоризненно сказала Горн. – Смешной… Жизнь на волоске… Торгуешься, как жид… А товара-то и нет.

– Я вспомню, где вкладыш, Полина Васильевна. Обязательно. Это вопрос времени. Чем надёжнее гарантии, тем быстрее вспомню… И ещё одно…

– Ну, – Горн подалась вперёд. – Внимательно слушаю…

– Не воздействуйте на меня больше Книгой Власти. Очень унизительное ощущение остаётся.

Горн хмыкнула:

– Книга не нравится… И воля моя унижает… Скажи, пожалуйста… Гордыня тебя одолела, Алёшка…

– Это у вас гордыня, Полина Васильевна. Ничем поступиться не хотите. Из-за чванливого самодурства готовы Смысла и бессмертия лишиться…

Горн издала странный звук, словно бы у шкафа открылась и закачалась скрипучая дверца. Старуха, отсмеявшись, сказала:

– Ритка была права… Что-то в тебе есть… Я понимаю… Могу устроить… Даже мой приказ… Не заставит тебя убить… Наоборот, меня разорвут, бедную… Нравится, Алёшка? Главным будешь… Старшим… Но мне тоже… Гарантии нужны… Ты много просишь… А взамен… Пшик. Пустые обещания. Разве справедливо?

Я встретился взглядом с Горн и понял, что попался, как гоголевский Хома. В серых зеркалах моей оробевшей души сразу же отразилась умственная суета, полная страха и хитростей.

– Алёшка! Сопля зелёная! – Горн в восторге откинулась на спинку стула. – Ай, молодчина! Умничка! Ну, выкладывай, не стесняйся… Видишь… Как ты просил… Без Книги Власти… По-хорошему… А вздумаешь упрямиться… Кликну моих девок… Они мастерицы пытать… Уж поверь… – Горн вдруг посерьёзнела. – Вот, Алёшка… И где сейчас… Твои гарантии?

Горн я ненавидел, а себя презирал. Ещё утром я был готов погибнуть в бою и вдруг за какой-то час растерял нажитую за полгода решительность. Всё объяснялось просто: я не был отважным по природе, и главным мотивом моих поступков всегда был стыд перед окружением. Читальня погибла, я остался наедине со своим истинным нутром, и это нутро не желало умирать ни в бою, ни от пыток, заранее соглашаясь на все условия, лишь бы выжить.

Я попытался аккумулировать в себе стыд. Он появился, и стало ещё противнее. Меня посетило не мощное созидательное чувство, поднимающее труса в атаку. То было слезливое утреннее раскаяние пьянчуги, пропившего деньги на хлебушек детям, – колики вялой совести, тающие с похмельным стаканом.

Напрасно я убеждал себя отбросить уловки и глупые надежды, говорил, что отсрочки только продлят мучения, призывал к достойной смерти: «Тебя в любом случае убьют. Пока не поздно, сверни старухе шею и умри достойно!».

Книга Власти основательно надломила меня. Я отказывался внимать голосу мрачной правды, наперёд зная, что отдам Горн вкладыш, спрятанный Маргаритой Тихоновной в портрете, а потом буду клянчить, юлить, выкручиваться…

– Ладно, Алёшка… – сказала Горн. – Я бабка незлая… Душевная. Вот как мы сделаем… Будешь «внучком». Отныне ты не Вязинцев. Ты – Мохов. Имя прежнее оставим – Алёшка. Чтобы не путаться. Сколько тебе лет?

– Двадцать семь…

– Выглядишь моложе… На двадцать три… Алёшка Мохов… Семьдесят восьмого года рождения… Легенда следующая… Лизка тебя младенцем отдала. В детдом… А я нашла… Ты – законный наследник… Оцени гарантию! – Горн многозначительно шевельнула вылезшими бровями. – И давай… Раз и навсегда… Все точки расставим… Чтобы без недоразумений. За своих читателей… обиды не держи. Не я бы, так Лагудов… или Шульга… Вы обречены были… По-любому… Смирись… Тебе у нас… Хорошо будет. Спокойно. Загрустишь – подругу найдём. Старушку хозяйственную. Одногодку мою. Шучу… Разыщем тебе молодуху… Лет пятидесяти… Не нервничай. Опять шучу… Повторим. Твоё имя?

– Мохов Алексей… – сказал я, ощущая шкурой промозглый и необратимый брод очередного Рубикона. – А если документы понадобятся?

– Будь спок… остались знакомства. Пачпорт тебе справим… Не отвлекайся. Как звали твою мать?

– Татьяна Андр…

– Алёшка, не тупи! – прикрикнула Горн. – Елизавета Макаровна её звали. Хорошенько запомни… Твоё детство прошло… Ну?! Отвечай!

– В детдоме.

– Правильно. Институт окончил?

– Два. Политехнический и Культуры…

– Хватит Политехнического. Талантливый сирота… Алёшка Мохов… Вырос в детдоме. Выучился… В люди выбился… Путёвка в жизнь… Славно. А теперь подскажи… Куда Ритка заныкала… вкладыш от Книги?

– Я думаю, он за рамкой портрета Маргариты Тихоновны…

– Портрет, разумеется, потерялся…

– Нет. Он здесь.

– В хате, что ль? – Горн нервно осмотрелась. – Где? На стенку повесил?

– В сумке. Среди личных вещей. В сенях, возле топчана. Такая большая, клетчатая…

– Найдём.

– Но я не уверен на сто процентов. Это предположение…

– Машка! Машка! – вдруг пронзительно позвала Горн. В дом, шваркнув дверью, с рёвом вломилась денщица.

– Машка! Стоять! – Горн, насладившись моим испугом, продолжала уже спокойным тоном: – Поищи в сенях… Сумка клетчатая была…

– Там их штук десять, – хрипло прогудела денщица. – Чисто как у спекулянтов…

– Тащи сюда, – приказала Горн и задорно подмигнула. – Уважил, внучек!

Часть III. Хранитель родины

Бункер

Во мне более чем достаточно драматического таланта и художественной выдержки, чтобы, заведомо зная финал, держать тайну до последнего. Всё, что у меня есть в настоящий момент, это замкнутое кубическое пространство вокруг – комната восемь шагов в длину и ширину. Высокий трёхметровый потолок, плафон, тихо рокочущий молочным неоном. Солнечный свет не проникает сюда. На двух смежных стенах макеты оконных рам – декорация, обрамлённая тяжёлыми синими портьерами. В просветы вклеены фотообои, изображающие фальшивые виды из этих оскорбительно-несуществующих окон: один – на утреннюю Красную площадь, другой – ночной проспект большого города с трассирующими огоньками машин. И живописной форточкой, мартовским слуховым оконцем висит репродукция картины «Лёд прошёл»: промозглый изгиб серой речушки, небо цвета студёного свинца, земляной берег, охра проталин, снег, берёзы, заречное поле, рыжее, как коровья шкура, и далёкая кайма леса.

Дверь в комнате настоящая, из клёпаного оружейного металла, с круглым глазком и двумя мощными засовами – может, поэтому комната напоминает военный бункер. Засовы выдвинуты, но дверь всё равно не открывается. Слюдяной глазок всегда черен, его окуляр закрыт шторкой, причём с недоступной мне обратной стороны, – глазок спланирован для удобства тех, кто находится снаружи. Раньше я