Дилемма Кантора - Карл Джерасси

Лия снисходительно посмотрела на него. — Прости, Джерри. На этот раз у вас будет француз Деррида. Но происхождение этой идеи не имеет значения. Профессор Ардли, — продолжала она в том же шутливом тоне, что и Стаффорд, — теперь, когда Вы получили двадцать второе описание Бахтина, позвольте мне дать Вам пятисекундное объяснение деконструкции: она раскрывает завуалированное или "подавленное", как это модно сейчас называть. — Лия пальцами нарисовала в воздухе кавычки. — Я знаю, это звучит как лекция, но позвольте мне разобрать то, о чем Вы, естественники, говорили весь вечер. — Она посмотрела на трех своих слушателей по одному, привлекая их внимание.

— Джин, когда Вы объясняли свою работу с насекомыми, вопрос о первом авторе и то, почему Вы считали целесообразным, чтобы профессор химии добавил своё имя в статью, Вы всегда говорили "мы".

— А что я должна была сказать?

— Что не так с первым лицом единственного числа?

— Но мы, — спохватилась она и поморщилась, — никогда в науке так не делаем. Нас учат никогда не делать этого в научной статье или беседе — даже в отсутствие коллег.

— Но кто эти "мы"? К кому Вы обращаетесь? Это какое-то идеальное научное сообщество? Или это королевское «мы» президентов, политиков или редакторов? Сомневаюсь, что все так просто. Мне кажется, что природа этого "мы" должна зависеть от аудитории. Если это лекция, у Вас, вероятно, есть широкий спектр слушателей, начиная от ваших сотрудников (ваших Селестин Прайс) и студентов до Ваших профессиональных коллег. Что касается Селестины, Вы хотите ясно дать понять всем, что Вы признаете её вклад. А как насчёт человека, который однажды выдвинет Вашу кандидатуру на выборах в Национальную академию наук? Тот, кто должен знать, что Вы действительно главный автор? Могу поспорить, что для него "мы" означает что-то другое. Здесь "мы" явно означает: — Не обращайте внимания на толпу, мы с вами знаем, что на самом деле это была моя идея…

— Подождите минутку, Лия, это несправедливо.

Лия подняла руку: — Подождите, Джин, не принимайте это на свой счёт. Предположим, это была настоящая лекция в аудитории, и под "мы" Вы на самом деле имели в виду "мы". Как разные слушатели интерпретируют ваше "мы"? С литературой, конечно, ещё сложнее: ты не знаешь точного состава своей читательской аудитории. Она все время меняется. В этом "мы" есть замечательная особенность: то, как оно будет воспринято, зависит от вклада слушателей в вашу работу — и вашего вклада в их вклад. Я ясно выражаюсь?

Селестина хранила полное молчание, её глаза двигались, как во время теннисного матча между её профессором и Лией. Джин Ардли наконец нарушила молчание. — Но это, конечно, только слова. В реальном мире все по-другому. Мы все знаем, что мы имеем в виду. — Она нахмурилась. — Скажите, что побудило Вас заняться этой областью критики?

— Это произошло не в одночасье. На втором курсе Оберлина я перешла с английской литературы на феминистские исследования. Мой отец чуть не взорвался.

— Как ты собираешься этим зарабатывать на жизнь? — кричал он, — это даже хуже, чем английская литература.

— И что Вы ответили?

Лия пожала плечами:

— Ничего особенного. Я сказал ему, что на самом деле речь идёт о соотношении сил. Сейчас самым захватывающим движением в современной критической теории является постструктурный феминизм. Именно на этом я и делаю акцент в своей диссертации. Вирджиния Вульф и диалогизм меня вполне устраивают. Посмотрим, кто из нас получит лучшее академическое место, Селли или я.

— Это множественное число первого лица или другой тип королевского "мы"? — спросила Джин Ардли. — Неважно, — она отмахнулась от собственного высказывания, — это глупый вопрос.

Лия пристально посмотрела на неё: — На самом деле это не так.

9

Кабинет профессора Кантора был всегда закрыт. Закрыт, но не заперт. Его ученики знали, что он доступен. Все, что требовалось, это постучать в дверь, и они слышали его: "Да?" или "Заходите!". Закрытая дверь была просто барьером для других, посторонних вмешательств. Стаффорд, конечно, много раз стучал в эту дверь, но всегда делал это с ноткой нерешительности, его манерой были два тихих, почтительных постукивания: чувство вторжения было достаточно сильным, чтобы стучать решительнее. Однако сегодня днём его стук был почти безапелляционным; он вошёл чуть не быстрее, чем Кантор успел ответить и стоял, глядя на пишущего за столом Кантора. Он ждал, чтобы поймать его взгляд и услышать стандартный вопрос: — Как дела в лаборатории, Джерри?

— Я закончил, Айси. Я дважды проверил итоговый анализ аргинина, просто на всякий случай. Все получилось именно так, как вы ожидали: это ключевая аминокислота, это она.

Кантор уставился на молодого человека. Чтобы проникнуть в суть его слов, потребовалось время. Затем он вскочил и схватил Стаффорда за плечи: — Итак, мы сделали это, Джерри! Я знал, что мы это сделаем. Мы не могли ошибиться!

Стаффорд пересчитал каждое "мы". Ужин с Ардли на прошлой неделе произвёл на него большее впечатление, чем он сам ожидал. С тех пор он постоянно сравнивал Кантора с руководителем Селестины. — Давай, пошли. Покажи мне результаты. — Кантор поспешил из кабинета через приёмную секретаря в коридор. Он обернулся, чтобы посмотреть, следует ли за ним Стаффорд, и в спешке наткнулся на ящик с сухим льдом.

— Посмотрите на этот коридор, — воскликнул он, — мы должны что-то сделать с этим беспорядком.

— Но что? — ответил Стаффорд себе под нос.

Для человека, только что завершившего важный эксперимент, Стаффорд казался на удивление подавленным и даже раздражённым. В коридоре действительно царил беспорядок, но не больше, чем в большинстве других корпусов Департамента Наук о жизни.

Нагромождение оборудования редко позволяло двум людям идти рядом. Охлаждающие центрифуги, беспорядочные ряды резервуаров с азотом, гелием и кислородом, две вертикальные морозильные камеры с тканевыми культурами, ящик с сухим льдом, с которым только что столкнулся Кантор, — это лишь немногие из предметов, которые доводили начальника пожарной охраны до приступов во время его периодических проверок. Но мысли Кантора уже были заняты другим. — Покажите мне результаты сцинтилляционного счётчика, покажите мне…

Список вопросов продолжался, но Стаффорд предвидел большинство из них. Все данные были готовы к проверке профессором. На столе было так много бумаг и графиков, что Кантор даже не просил показать ему лабораторный журнал. Переполненный стол с беспорядочными стопками бумаг, распечаток и ксерокопий журнальных статей («Студенты в наши дни больше не читают в библиотеке, — периодически жаловался Кантор, — они просто ксерокопируют») разительно контрастировал с безупречным лабораторным столом. Пробирки в автоматическом коллекторе фракций были тщательно маркированы, без каких-либо обычных каракулей маркером. Около дюжины маленьких колб Эрленмейера были расставлены в