Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Обретя былое спокойствие, она с улыбкой пробормотала:

– О, это уже наполовину свершилось.

Какое-то мгновение он смотрел на нее, такую бледную, худенькую, легкую как перышко, которое унесет дуновением ветра; затем яростно махнул рукой и исчез в ночи.

Когда Фелисьен скрылся из виду, Анжелика, прислонившись к спинке кресла, в отчаянии протянула руки в темноту. Рыдания сотрясали ее тело, на лице выступила смертельная испарина. Боже мой! Это конец, она больше не увидит его. Боль вернулась, ноги ее подкосились. С большим трудом она добрела до постели и упала бездыханной. Она победила. На следующее утро родители обнаружили, что она при смерти. Лампа погасла на рассвете, в торжествующей белизне комнаты.

XIII

Анжелика умирала. Было десять часов утра, конец зимы, ясная холодная погода, белое небо, подсвеченное солнцем. Она лежала неподвижно на своей большой роскошной кровати, под балдахином с его старым розовым персидским шелком, со вчерашнего вечера не приходя в сознание. Руки, вытянутые поверх простыни, были словно выточены из слоновой кости, она не открывала глаз; тонкий профиль истончился под золотым нимбом волос, и, если бы не едва заметное дыхание, можно было подумать, что она уже мертва.

Накануне, когда ей стало совсем плохо, Анжелика исповедовалась и причастилась. Около трех часов дня отец Корниль принес ей Святые Дары. Затем, вечером, уже ощущая смертный холод, она возжаждала соборования, небесного лекарства, созданного для исцеления души и тела. Перед тем как ее покинуло сознание, она успела едва слышно, почти шепотом вымолвить последнюю просьбу о помазании елеем, подхваченную Юбертиной: «О поскорее, пока еще не поздно!» Но приближалась ночь, Юберы решили дождаться, пока рассветет. Теперь они ждали призванного ими аббата.

Все было прибрано, Юберы заканчивали последние приготовления в радостном солнечном свете, который в этот ранний час бил в окна комнаты Анжелики с ее белеными стенами. Стол накрыли белой скатертью. Справа и слева от распятия горели две свечи в серебряных подсвечниках, принесенных из гостиной. Здесь же стояли святая вода и кропило, кувшин с водой, тазик и полотенце, две белые фарфоровые тарелки, на одной – клочки ваты, на другой – белые бумажные конусы. Они обежали весь нижний город в поисках цветов, но в теплицах нашлись только крупные белые розы, огромные цветы покрывали стол, словно дрожащее белое кружево. И в этой затянувшей комнату белизне умирающая Анжелика все еще тихо дышала, веки ее были смежены.

Доктор, заглянувший с утра, сказал лишь, что она вряд ли переживет этот день. Жизнь может покинуть ее в любой момент, – вероятно, она так и не придет в сознание. И Юберы ждали. То, что предначертано, плачь не плачь, должно свершиться. Если они и ждали этой смерти, предпочитая ее открытому бунту, то лишь потому, что этого вместе с ними желал Господь. Теперь события были им неподвластны, оставалось только покориться. Они не раскаивались, но всем существом изнемогали от страдания. Теперь, когда Анжелика была на пороге смерти, они ухаживали за ней, отказываясь от любой посторонней помощи. В этот последний час они все еще были одни и ждали.

В изразцовой печи что-то жалобно хрустнуло, Юбер, подойдя к печи, машинально приоткрыл заслонку. Воцарилась тишина, на столике в мягком тепле бледнели розы. С минуту Юбертина прислушивалась к звукам собора. За стеной дома от звона колокола задрожали старые камни; вероятно, отец Корниль уже вышел из церкви, неся миро и елей; она спустилась вниз, чтобы встретить его на пороге дома. Через пару минут с узкой винтовой лестницы в башенке донесся какой-то шум. Юбер, выглянувший из протопленной комнаты, в изумлении вздрогнул и, исполненный благоговения и надежды, упал на колени.

Вместо старого аббата, которого они ждали, на пороге появился монсеньор в кружевном стихаре и лиловой епитрахили. Он нес серебряный сосуд, в котором был елей для исцеления немощных, благословленный им самим в Святой четверг. Его орлиные глаза глядели прямо и неподвижно, прекрасное бледное лицо под шапкой вьющихся седых волос сохраняло величественное выражение. А за ним, как простой священнослужитель, шел аббат Корниль с распятием и требником.

Задержавшись на мгновение у двери, епископ торжественно возгласил:

– Pax huic domui[90].

– Et omnibus habitantibus in ea[91], – тихо ответил священник.

Когда они вошли, поднявшаяся следом Юбертина, также дрожа от потрясения, присоединилась к мужу и опустилась на колени рядом с ним. Оба они, распростершись на земле, соединив руки, принялись самозабвенно молиться.

После того как Фелисьен побывал у Анжелики, на следующий день у него состоялось ужасное объяснение с отцом. Поутру он распахнул двери и буквально ворвался в капеллу, где епископ все еще молился после одной из тех ночей, проведенных в жестокой борьбе с прошлым, не дававшим ему покоя. Терпению прежде почтительного и покорного сына пришел конец: преодолев страх, он взбунтовался, и между этими двумя людьми одной крови, необузданными в гневе, произошла ужасная ссора. Старик, поднявшись с молитвенной скамеечки, безмолвно выслушал его с надменным упрямством; щеки его мгновенно побагровели. Молодой человек, с раскрасневшимся лицом, высказав то, что накипело, заговорил, постепенно повышая голос, почти угрожая отцу. Он сказал, что Анжелика больна, она при смерти, признался, что, испугавшись за нее, в приступе нежности он собирался бежать вместе с ней из города, но она, с отречением и целомудрием святой, отказалась следовать за ним. Это смиренное дитя готово вручить ему себя лишь с согласия его отца. Так разве не было бы убийством дать ей умереть? Она ведь могла получить и его самого, и титул, и состояние, но наотрез отказалась, она жаждала следовать за ним, но боролась с соблазном, побеждая себя. Он тоже любит ее до смерти и презирает себя за то, что сейчас они разлучены, что он не может вместе с ней испустить последний вздох! Хватит ли у отца жестокости пожелать гибели им обоим? Господи! Благородное имя, слава, богатство, желание настоять на своем – какое все это имеет значение, когда речь идет о счастье двух людей? И он стискивал и заламывал дрожащие руки, кричал, требуя согласия отца, моля и в то же время угрожая. Но епископ хранил молчание и разомкнул уста лишь для того, чтобы проронить одно-единственное слово, означавшее окончательный приговор: «Никогда!»

Тогда Фелисьен, взбунтовавшись, вышел из себя, начисто утратив сдержанность. Он заговорил о своей матери. Это она воскресла в нем, чтобы предъявить право на любовь. Так, значит, отец не любил ее и радовался ее смерти, раз он так жесток к тем, кто любит друг друга и хочет