Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

жить? Но даже если отец застынет в своем христианском отречении, мать вернется, чтобы преследовать и мучить его, как он мучил рожденное ею дитя. Она все еще здесь, она хотела продолжить себя в потомстве своего сына; а отец снова убивает ее, запрещая сыну жениться на его суженой, на той, которая могла бы продолжить их род. Нельзя сочетаться браком с Церковью, если ты сочетался браком с женщиной. И Фелисьен, глядя прямо в глаза застывшего отца, возвышавшегося над ним в пугающем молчании, бросил ему в лицо: «Клятвопреступник, убийца!» – и в ужасе, пошатываясь, кинулся прочь.

Оставшись один, епископ обернулся и, словно получив удар ножом в грудь, упал на колени. Из его горла вырвался ужасный хрип. Ах, страдания сердца, непреодолимая немощь плоти! Эту женщину – ту, что всегда воскресала из мертвых, – он обожал, как в первый вечер, когда целовал ее белые ноги; и сына он обожал как ее творение, как частицу ее жизни, которую она ему оставила; и эту девушку, маленькую вышивальщицу, которую он отверг, – к ней он проникся тем же обожанием, что и сын. Теперь все трое не давали ему заснуть по ночам. Маленькая вышивальщица, такая простая, с золотистыми волосами, нежной шеей и благоуханием юности, сама того не сознавая, растрогала его еще тогда, в соборе. Она вновь и вновь вставала перед его взором – нежная, чистая, неотразимая и смиренная. Ничто другое не могло бы тронуть его так сильно, пробудив угрызения совести. Он мог во всеуслышание отвергнуть эту девушку, но на самом деле сознавал, что теперь она держит его сердце своими исколотыми иглой слабыми пальцами. Пока Фелисьен яростно умолял его, епископ видел, как за спиной сына, за его белокурой головой вырастали две обожаемые женщины, та, которую он оплакивал, и та, которая умирает от любви к его сыну. И, опустошенный, весь в слезах, не зная, как обрести успокоение, он просил Небо дать ему мужество вырвать сердце из груди, потому что это сердце больше не принадлежало Богу.

Монсеньор молился до самого вечера. Он вновь появился на пороге капеллы, с бледным, словно восковым лицом, совершенно измученный, но полный решимости. Он ничего не мог сделать, лишь повторял страшное слово: «Никогда!» Только Господь имел право освободить его от слова, но все мольбы были тщетны, Бог молчал. Значит, ему оставалось только страдать.

Прошло два дня. Фелисьен бродил перед домиком Юберов, обезумев от горя, в ожидании вестей об Анжелике. Каждый раз, когда кто-нибудь появлялся на пороге, он от страха почти терял сознание. И вот в то утро, когда Юбертина побежала в церковь просить о соборовании, он понял, что Анжелика при смерти. Аббат Корниль куда-то отлучился, и Фелисьен в поисках его обошел весь город, возлагая последнюю надежду на Божественную помощь. Но когда он привел священника, эта надежда угасла. Юноша метался от ярости к сомнению. Что делать? Как заставить Небо вмешаться? Он помчался в епископский дворец и снова ворвался к отцу. Монсеньор на мгновение испугался, услышав его бессвязную речь. Потом понял: Анжелика умирает, она ждет соборования, только Господь может спасти ее. Молодой человек явился лишь затем, чтобы выплакать свою боль, а потом порвать с ненавистным отцом, бросив ему в лицо обвинение в убийстве. Но монсеньор выслушал сына без гнева, глаза его вдруг загорелись, будто наконец до него донесся голос Всевышнего.

Он сделал сыну знак, чтобы тот шел впереди, и последовал за ним со словами: «Если угодно Богу, угодно и мне».

Фелисьена била дрожь. Отец согласился, он отрекся от своей воли – доверился в надежде на чудо. Люди уже не способны помочь, теперь будет действовать Бог. Слезы слепили Фелисьена, пока монсеньор в ризнице принимал елей из рук аббата Корниля. Он в растерянности шел за ними, войти в комнату он не осмелился, упав на колени на лестничной площадке перед распахнутой дверью.

– Pax huic domui.

– Et omnibus habitantibus in ea.

Монсеньор только что поставил на белый стол между двумя свечами священные масла, серебряным сосудом начертав в воздухе крестное знамение. Затем он взял распятие из рук аббата и подошел к больной, чтобы та поцеловала крест. Но Анжелика все еще была без сознания, ее веки были закрыты, руки недвижны, она напоминала застывшие вытянутые каменные фигуры, возлежащие на старых надгробиях. Взглянув на нее, епископ понял, что девушка еще жива, и, когда она испустила легкий вздох, поднес распятие к ее губам. Он ждал, его лицо сохраняло величие пастыря, но не выразило никаких человеческих эмоций, когда он понял, что и прекрасный профиль, и пронизанные светом волосы мраморно неподвижны. Она еще жива, и этого достаточно для искупления.

Затем монсеньор взял у аббата чашу со святой водой и кропило; аббат Корниль открыл требник, епископ окропил умирающую святой водой, прочитав на латыни:

– Asperges me, Domine, hyssopo, et mundabor; lavabis me, et super nivem, dealbabor[92].

Брызнули капли воды, и будто роса освежила постель. Капли упали на кисти рук и щеки Анжелики, но одна за другой скатились с них, как с бесчувственного мрамора. Затем епископ повернулся к присутствующим и поочередно окропил их. Супруги Юбер, стоя рядом на коленях и отдаваясь потребности в пламенной молитве, склонились под благодатным ливнем. Епископ благословлял комнату, мебель, белые стены, всю эту нагую суровую белизну; проходя мимо двери, он оказался перед съежившимся на пороге сыном, тот рыдал, сжав голову горячечными руками. Монсеньор медленно трижды поднял кропило и обдал Фелисьена очищающим нежным дождем. Разлитая повсюду святая вода должна была, прежде всего, отогнать мириады невидимых злых духов. В этот момент бледный луч зимнего солнца скользнул к кровати, и целая стая мельчайших частиц, бесчисленных проворных пылинок, казалось, слетела из угла окна, словно для того, чтобы омыть и согреть холодные руки умирающей.

Вернувшись к столу, монсеньор произнес молитву:

– Exaudi nos…[93]

Он не спешил. Смерть уже была здесь, среди занавесей старинного персидского шелка; но он чувствовал, что можно не спешить, она подождет. И хотя умирающее дитя уже не могло его слышать, он заговорил с Анжеликой, спросив:

– Нет ли у вас на совести ничего, что бы вас мучило? Признайтесь в своих страданиях, облегчите душу, дочь моя.

Анжелика молчала. Епископ выждал, но, не услышав ответа, начал увещевание тем же громким голосом, не подавая виду, что сознает, что ни одно его слово не доходит до нее:

– Одумайтесь, попросите у Господа прощения в своем сердце. Таинство очистит вас и даст новые силы. Ваши глаза станут ясными, уши целомудренными, ноздри свежими, уста