Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

обратиться к умирающей и вложить ей в руку символическую свечу, чтобы изгнать демонов и показать, что принятие таинства вернуло младенческую невинность. Но Анжелика по-прежнему лежала неподвижно с закрытыми глазами и казалась мертвой. Святые масла очистили ее тело, крестные знамения оставили свой след на пяти окнах души, но дуновение жизни так и не коснулось ее лица. Мольбы и упования оказались напрасны, чуда не произошло. Юбер и Юбертина, по-прежнему стоявшие на коленях, уже не молились, а смотрели на дочь так пристально и пламенно, будто застыли навеки, как те люди, которые в уголке старинного витража ждут воскресения из мертвых. Фелисьен, перестав рыдать, подполз на коленях к самому порогу комнаты. Подняв голову, он смотрел на Анжелику, разгневанный глухотой Бога.

В последний раз епископ подошел к кровати, за ним последовал отец Корниль, державший зажженную свечу, которую должны были вложить в руку девушки. И епископ, который решил довести обряд до конца, чтобы дать Богу время действовать, произнес формулу:

– Accipe lampadem ardentem, custodi unctionem tuam, ut cum Dominus ad judicandum venerit, possis occurrere ei cum omnibus sanctis, et vivas in sæcula sæculorum[100].

– Аминь, – сказал аббат.

Но когда они попытались раскрыть руку Анжелики и сжать ее пальцы вокруг свечи, рука безвольно упала обратно на грудь.

Епископа охватила сильная дрожь. Это было чувство, с которым он долго боролся, которое переполняло его, срывая последние оковы священства. Он любил это дитя с того самого дня, когда она, рыдая, опустилась перед ним на колени. А теперь он со щемящей нежностью не мог отвести глаз от Анжелики с ее смертельной бледностью и красотой, и его сердце втайне погрузилось в печаль. Он был не в силах сдерживаться, глаза его увлажнились, и две крупные слезы скатились по щекам. Он был поражен ее очарованием на смертном одре. Ему казалось, что она не должна вот так умереть.

И, вспомнив чудеса, которые творили его предки, силу, которую Небеса даровали им для исцеления, он подумал, что Бог, несомненно, ждет, чтобы он как отец дал свое согласие. Он воззвал к святой Агнессе, которой поклонялся его род, и, подобно Иоанну V Откёрскому, что молился у постели больных чумой и целовал их, он, помолившись, поцеловал Анжелику в уста.

– Если угодно Господу, угодно и мне, – сказал он.

Тотчас же Анжелика открыла глаза. Она посмотрела на него без удивления, очнувшись от долгого обморока, и на ее согретых поцелуем губах расцвела улыбка. Это должно было сбыться; наверное, она просто очнулась от снившейся ей мечты, и ей совсем не показалось странным, что монсеньор стоит здесь, рядом, ведь он пришел, чтобы обручить ее со своим сыном, поскольку наконец настало время. Она приподнялась и села на своей старинной кровати.

Епископ, узрев явленное чудо, повторил формулу:

– Accipe lampadem ardentem…

– Аминь, – откликнулся аббат.

Анжелика взяла зажженную свечу, удерживая ее твердой рукой. Жизнь вернулась, пламя ярко горело, прогоняя духов ночи.

Фелисьен с громким криком вскочил, словно его поднял в воздух чудесный вихрь; а Юберы, удерживаемые тем же порывом ветра, стояли на коленях, вытаращив глаза, с восторженными лицами, ошеломленные тем, что сейчас увидели. Им казалось, кровать окутал яркий свет и она парит в солнечном луче, как пушинка; а стены и вся белая комната по-прежнему сияли снежной белизной. В центре пространства, словно освеженная и поднявшаяся на стебле лилия, сидела Анжелика, излучавшая этот свет. Прекрасные золотые волосы окружали ее ярким ореолом, фиалковые глаза божественно сияли, а чистое лицо излучало все великолепие жизни. И, увидев ее исцеленной, Фелисьен, потрясенный благодатью, которую даровало им Небо, подошел к ней и опустился на колени у постели:

– Ах, душа моя, ты узнаёшь нас, ты жива… Я твой, таково желание моего отца, раз этого пожелал Господь.

Она склонила голову и радостно засмеялась:

– О, я знала, я ждала этого… Все, о чем я грезила, должно было исполниться.

Монсеньор, к которому вернулось присущее ему безмятежное величие, снова поднес распятие к губам Анжелики, и на сей раз она поцеловала крест, как покорная раба Божья. Затем епископ, плавным жестом очертив крест над головами присутствующих, произнес последние благословения; Юберы и аббат Корниль плакали. Фелисьен взял Анжелику за руку. А в другой ее высоко воздетой руке горела свеча непорочности.

XIV

Свадьба была назначена на первые числа марта. Но Анжелика все еще была очень слаба, хотя вся лучилась радостью. Сначала, в первую неделю после выздоровления, она захотела вернуться в мастерскую, чтобы закончить панно с рельефной вышивкой для епископского престола: «Это мой последний заказ, – весело говорила она, – нельзя бросить работу на середине». Но это отняло у нее последние силы, и ей пришлось вернуться в свою комнату. Здоровье ее до сих пор не восстановилось, но она улыбалась, все еще бледная и бесплотная, как во время соборования; она проводила часы, погруженная в грезы, а передвигалась мелкими шажками, устраивая передышку, после того как преодолеет долгий путь от стола до окна. Свадьбу отложили, так как было решено дождаться полного выздоровления Анжелики, которое при должном уходе непременно наступит.

Каждый день после полудня Фелисьен поднимался к ней. Юбер и Юбертина неотлучно находились около дочери, и они прекрасно проводили время, часами строя планы на будущее. Веселая и смешливая Анжелика, устроившись в кресле, первой завела речь о наполненных деятельностью днях их будущей жизни, о путешествиях, о том, что нужно восстановить замок Откёр, о грядущем счастье. Воздух, врывавшийся в открытое окно, с каждым днем становился все теплее, и казалось, она уже вне опасности и с приходом ранней весны силы ее день ото дня восстанавливаются. Размышлять о серьезных вещах она принималась только тогда, когда оставалась одна, не боясь, что ее увидят. Ночью ей вновь слышались голоса – отовсюду к ней взывала земля; и Анжелике становилось ясно, что чудо будет длиться до тех пор, пока ее мечта не осуществится. Быть может, она уже мертва и ее иллюзорное существование продолжается лишь благодаря данной передышке от реальности? В часы одиночества эти мысли убаюкивали ее бесконечной сладостью, она не испытывала сожаления, когда думала, что вознесется на небо в момент наивысшей радости, поскольку была уверена, что ей суждено дожить до совершенного счастья. Болезнь подождет. От этой мысли переполнявшая ее радость сменялась серьезностью. Анжелика отрешалась от себя, бездействуя, не чувствуя больше своего тела, предаваясь чистому наслаждению; но стоило ей услышать, что Юберы открывают дверь или Фелисьен стоит на пороге, и она выпрямлялась, притворяясь здоровой, и со смехом заговаривала об